Усов попятился к двери. У Кузи задвигались желваки:
— Тебя что, двинуть?
— Попробуйте не подчиниться, — спокойно сказал Семенчик. — Что вы делали с теми, кто не подчинялся вашей власти? Не забыли? Они не так далеко лежат в овраге.
В гостиную впорхнула Настя с подносом в руках. На нем — бутылки с красочными этикетками, хрустальные бокалы. Щеки у девушки играли румянцем, глаза улыбались:
— Тятя, квас.
— Прочь отсюда, дура! — рявкнул отец так, что Настя вздрогнула.
На пол соскользнул один бокал и разбился. Настя поставила на стол поднос и убежала.
Семенчику стало жаль девушку:
— Вы за что на нее кричите?
Усов достал кисет с махоркой и закурил.
— Давай веди нас в лавки. Будем принимать у тебя товары, — хмуро сказал он.
Шарапов показал шиш.
— Вот тебе… — задыхаясь от ярости, ответил он.
— Что ж, придется все опечатать и поставить караульных, — не отступал ревкомовец.
— Я собак спущу!.. Подожгу!..
— Попробуй! — В голосе Усова послышался металл. — За поджог у нас полагается расстрел. Немедля поставим к стенке.
Слова эти произвели впечатление. Шарапов заморгал глазами. Крупная слеза скатилась по щеке.
— Смилуйтесь! — взмолился он. — За что такая напасть? Я ночей не досыпал, берег каждую копейку, а теперь вы меня по миру пускаете!..
Усов поморщился, как от зубной боли:
— Последний раз спрашиваю: пойдешь сдавать Советской власти свое имущество или нет?
— Я буду жаловаться.
— Жалуйся. Вот стоит сам комиссар. Пожалуйся ему.
Шарапов посмотрел на Семенчика налитыми кровью глазами и пробормотал грязное ругательство.
— Довольно разговоров, — сказал Семенчик. — Раз он не желает выполнять распоряжение ревкома, опечатайте склады и магазины.
Когда комиссар и ревкомовцы ушли, из другой комнаты выползли Юшмин и Петухов. Они слышали весь разговор. На их покрасневших лицах видна была растерянность.
— Конец света наступил, — зашлепал губами Юшмин. — Все рушится! Сегодня у Шарапова, а завтра у нас.
— Это грабеж! — выдохнул Петухов. — Такого никогда не было!
— Разбой среди бела дня! — Шарапов заметался по гостиной. — И не захочешь, так возьмешься за оружие… Нет, не я буду, если не разыщу наших, которые вступили в заговор!
— Надо поднять людей, — отдуваясь, сказал Юшмин. — Обиженных и недовольных много найдется. Вот хотя бы Барсуков.
Трусливый Петухов утвердительно замотал головой:
— Непременно-с поднять!.. Непременно-с!..
Шарапов сел с видом человека, которому подсказали спасительную мысль, и перекрестился:
— Господи, помоги нам!..
На следующий день в положенное время лавки Шарапова не открылись. Жители, пришедшие купить кто сахара, кто хлеба, выстроились в шумную очередь. Стали ждать.
Подошел Петухов, спросил с хитрой улыбочкой:
— Что, замочек?
На бывшем уряднике была замызганная одежда и рваные сапоги. Он производил впечатление опустившегося человека.
— Что-то припозднился сегодня Кузьма Петрович, — сказал высокий хлыщ с рыжими бакенбардами, который только что подошел. Это был новый служащий с пристани.
— Кузьма Петрович ни при чем, — загадочно жмуря глаза, ответил Петухов. — Вчера ревкомовцы опечатали его имущество. Видите, печать? — показал он на дверь.
— А где покупать? — заволновались женщины. — Не помирать же с голоду!
— Это беззаконие, господа! — подлил масла в огонь хлыщ. — Надо послать делегацию в ревком. Нельзя закрывать лавки.
Петухов скептически поморщился:
— Ничего не поможет. Не затем ревком закрыл лавки, чтобы так взять и открыть.
— А что же делать, господа? — горячился хлыщ. — Мне надо папирос купить!
Подошел зажиточный мужик Семен Серкин. Высокий, жилистый, длиннорукий. Звали его в селе «ямщиком», потому что один из предков Семена служил на почте ямщиком. У Семена два взрослых сына. Колчаковцы хотели их в солдаты забрать, да Юшмин выручил: поладили как-то с воинским начальником. За заступничество волостного старосты пришлось отдать яловую корову. А что дал Юшмин воинскому начальнику — осталось тайной.
— Чего народ толпится? — спросил Семен.
— Сейчас еще подойдут, — осклабился Петухов. — Нет торговли.
— Почему? — удивился Семен.
Петухов не ответил — увидел приближающихся Усова и Кузю. Бывший кучер нес большой кусок жести. Жесть белая, а на ней большие красные буквы.