Настя потупилась.
«Только краснеть умеет», — подумал Шарапов.
— Я у тебя спрашиваю!
— Виделась…
— Я наблюдал в окно. Убежала, как от чумного. Пригласила бы в дом.
Насте неприятен был этот разговор, она попыталась уйти, но отец остановил:
— Поворковали небось. Али молчали?
— Разговаривали.
— О чем?
— Спрашивал, почему не выхожу.
— Спрашивал? А ты что?
— Ничего.
— А еще чем интересовался?
— Злюсь ли я на него…
— Ну, а ты?
— Злюсь.
— Ага! «Терпеть не могу! Готова удушить!» Это тоже сказала?
— Нет.
— Хватило ума, однако. В самом деле, руку бы на него не подняла?
— Завтра он уезжает… — В голосе дочери Шарапов уловил грусть.
— Завтра? Уже? Не сказал, куда?
— Не говорил.
— Постарайся выпытать у него, куда едет, надолго ли. А еще лучше, коли задержится на денек-другой. Или хочешь, чтобы уехал поскорее?
— Мне-то что? — ответила Настя и покраснела.
— Ну, иди спать. А завтра не глупи. Пойдешь с утра к нему. Оденешь платье получше.
Ночью Шарапову не спалось. Только под утро он впал в тяжелое забытье. Приснился ему Шалаев. Будто подошли они вдвоем к шалашам из древесной коры, в которых ютились старатели. Шалаев юркнул за куст по нужде, а он, Шарапов, вошел в самый большой шалаш. Видит: в берестяных мисочках золото, а в шалаше — ни души. Он и давай набивать карманы. Вдруг в шалаш влетают старатели, валят его на землю и бьют смертным боем. «Шалаев!» — истошно вопит он. И просыпается…
Все тело в холодном поту. На дворе уже день. Сквозь щелочки в ставнях льются солнечные лучи.
«К добру ли сон? — думал суеверный купец. — Золото — кровь. Но я-то им не завладел, выходит, и кровь не пущу большевикам… Поживем — увидим. Не всякий сон в руку».
За завтраком Шарапов напомнил дочери:
— Не забыла, что тебе к комиссару? — и отвернулся, чтобы не видеть, как Настя покраснеет.
Василиса, жена, тут же вмешалась:
— Ты что пристал? Сам бы и сходил, коли так хочется дочку за голодранца спровадить.
— Замолчи, дура! — оборвал ее Шарапов. — Без тебя обойдемся.
Шарапов не посвящал жену в свои сокровенные мысли. Какая из Василисы советчица? Пустая, болтливая баба, чуть что — пошла чесать языком. Знала бы, как жульничал он, обмеривал и обвешивал покупателей, не миновать ему тюрьмы.
Только из-за стола поднялись, вошел старший сын Серкина, Никита. Выглядел он пришибленным и каким-то испуганным. Никита поспешно сорвал с головы поношенный суконный картуз и, найдя глазами икону, торопливо перекрестился. Переминаясь с ноги на ногу, он молча смотрел на Шарапова, пока тот не спросил:
— Отец, что ли, прислал?
— Извиняйте, сам зашел.
— Что скажешь?
Гость покосился по сторонам, давая понять, что свидетели ее желательны.
Шарапов повернулся к Насте:
— Так ты не забыла, о чем я тебе говорил?
— Не забыла.
Хозяин увел гостя в горницу:
— Ну, выкладывай.
— Алешка-то наш в коммунисты подался, — сказано это было так, что можно было подумать, что Никита хочет повеселить Шарапова. — В писаря.
— Знаю. Что ж, не дурак Алеша. Туда не каждого возьмут.
— Тятя меня в ревком послали. «Поди, — говорят, — посмотри, что этот нехристь там делает».
— Ходил?
— Ходил.
— Видел братца?
— В окно только…
— Что ж не зашел потолковать? Домой ночевать не является?
— Не… У чужих живет.
— Говорят, у тетки, — сообщил Шарапов, а сам подумал: «Даже сын Серкина переметнулся к большевикам. Вот и надейся теперь на людей». — Не посчитай за труд, смотайся к комиссару, узнай, дома ли он, не уехал. Придешь, мне скажешь.
Никита понимающе кивнул:
— Я мигом.
Шарапов остался один. Сидел, глядя в одну точку. Вдруг тишину нарушил петух: кукарекнул под самым окном. Купец вскинулся, бессмысленно уставился в окно. По стеклу, теплому от солнечных лучей, жужжа, билась муха. «Вот и я бьюсь, ищу выхода», — подумал он и, открыв окно, выпустил муху. В комнату устремился свежий воздух. Где-то на околице протяжно мычала корова. Шарапов поспешно захлопнул окно, как человек, которого отвлекли от важного дела. В горнице опять стало тихо, словно в погребе. «На кого опереться? Кому верить можно? Пожалуй, нет таких в Маче».
Скрипнула калитка. Шарапов выглянул в окно и увидел старшего отпрыска Серкина, вошедшего во двор. Тот, видно, всю дорогу бежал, высунув язык, спешил с важной новостью. Пыхтя, как паровоз, Никита вошел в горницу, вытер покатый лоб, покрытый испариной.