Салазар встал в центр круга и начал читать. Парселтанг змеился с губ, шипящий и древний, и руны на алтаре отозвались багровым свечением. Гроза наверху достигла пика — молнии били в шпили замка одна за другой, земля вздрагивала, а в подземной камере воздух начал сгущаться, наливаться жаром и давлением. Свечи погасли разом. Тьма стала абсолютной, но лишь на мгновение — затем руны вспыхнули ослепительно-зеленым, и сердце Салазара остановилось.
Это не было болью. То, что пришло, было хуже боли. Его выдернули из собственного тела — не плавно, не осторожно, а рывком, как выдергивают зуб гнилыми щипцами. Сознание сжалось в точку, пронеслось сквозь что-то ледяное и бесконечное, разорвалось на тысячу осколков, чтобы собраться вновь — и собраться неправильно.
*Сердце ударило. Раз. Второй. С перебоем. С паузой, в которой уместилась вечность.*
Салазар Слизерин открыл глаза и не понял ровным счетом ничего.
Над ним был потолок. Не каменные своды подземелья, а что-то бледное, ровное, покрытое отслаивающейся штукатуркой. Мигала странная желтая лампа где-то сбоку, и свет ее резал зрачки, вызывая тошноту. Воздух был спертым, влажным, пахло затхлостью и чем-то кислым — запахом немытого человеческого тела и старой еды.
Он попытался вдохнуть глубже, чтобы оценить обстановку, проанализировать, понять — и не смог. Легкие сдавило. В груди вспыхнула такая боль, что перед глазами поплыли черные пятна. Не страх — чистая физиология. Сердце колотилось как безумное, пропуская удары, трепыхаясь в грудной клетке раненой птицей, и каждая такая пауза отдавалась в висках свинцовой пульсацией.
*Инфаркт. Я умираю.*
Мысль была чужой, холодной, пришедшей откуда-то из инстинктов. Салазар попытался поднять руку, чтобы коснуться груди и произнести диагностическое заклинание — и только тогда осознал ужас, который по-настоящему его парализовал.
Магии не было.
Он потянулся к источнику внутри себя — к тому колодцу силы, что сопровождал его с первых лет жизни, что был для него так же естественен, как дыхание. И нашел только пустоту. Глухую, бездонную, звонкую пустоту, в которой не отзывалось ни одно заклинание. Паника — дикая, первобытная, незнакомая ему за столетия практики — захлестнула разум. Без магии он был никем. Без магии он не мог диагностировать, что происходит с этим жалким телом, не мог исцелиться, не мог позвать на помощь.
Сердце сбилось снова. На этот раз пауза затянулась, и Салазар почувствовал, как по конечностям разливается предательский холод, а в ушах нарастает звон.
*Нет. Я не могу умереть. Не сейчас. Не так.*
Времени на осознание произошедшего не оставалось. Тело умирало прямо здесь и сейчас, и если он хотел выжить, нужно было действовать немедленно. И тогда — инстинктивно, на грани забытых навыков, которым его обучали еще в юности, до того как магия стала основным инструментом — он потянулся не вовне, а внутрь.
Есть энергия более древняя, чем волшебство. Энергия самой жизни, ци, прана — у разных народов она называлась по-разному, но суть оставалась одна. Кровь и плоть несут в себе силу, которой можно управлять и без магии, если знать как. И Салазар, змеиный лорд, коллекционер древних тайн, знал. Он никогда не применял этого на практике — зачем, когда есть волшебная палочка и заклинания? Но тело помнило уроки старых восточных манускриптов, которые он изучал из чистого научного любопытства много лет назад.
Он закрыл глаза, сосредотачиваясь на ритме сердца — сбитом, агонизирующем, — и начал подчинять его воле. Не магией. Чистым усилием сознания.
Перенаправить поток крови. Замедлить пульс до приемлемого уровня. Снять спазм, сжимающий сердечную мышцу. Каждое действие требовало колоссальной концентрации, потому что колодца магии, привычного и послушного, больше не было. Вместо него была лишь внутренняя энергия — слабая, едва тлеющая искра в глубине этого чужого, изношенного организма.
И тогда он почувствовал, как тело начало откликаться. Чтобы восстановить баланс, чтобы дать эту крошечную искру, ему требовалось топливо. Магия не бралась из ниоткуда, а внутренняя энергия — тем более. Организм начал сжигать то, что у него было в избытке.
Жир. Тело, в котором он оказался, было грузным, заплывшим, запасенным впрок. И теперь эти запасы таяли, уходили в энергию, перерабатывались в чистую жизненную силу, питающую умирающее сердце. Салазар чувствовал это кожей — странное, непривычное ощущение, словно тело слегка горит изнутри, а на языке металлический привкус.