Я был в полном восторге.
Не от нейросети — хотя и от неё тоже. А от того, как этот мир устроен. От того, что здесь, в реальности, лишённой магии, люди создали инструменты, которые делают их почти равными магам. Почти. Но для меня — мага, лишённого магии, — это лучше философского камня.
Я снова начал формулировать запрос, который ещё утром казался мне неподъёмным: «Рассчитай оптимальную конфигурацию рунного круга для диагностики немагического проклятия крови с использованием праны в качестве источника энергии. Учитывай отсутствие внешнего магического фона, сопротивление тела, коэффициенты рассеивания…»
Нейросеть задумалась на пару секунд — и начала отвечать.
Я читал. Проверял. Уточнял. И впервые за пять дней почувствовал, что мы не просто топчемся на месте. Мы движемся. И движемся быстро.
Два дня были платой за понимание. А теперь понимание начинало приносить плоды.
Я оторвался от экрана и задумался. Самое близкое, что было в моём мире к нейросетям. Два варианта. И оба — далеко не так хороши, как то, что я видел сейчас перед собой.
Первый вариант — шаманы. Я слышал о них очень отдалённо, на грани слухов и легенд. В моё время шаманские практики были редкостью даже среди магического сообщества. Шаманы жили далеко, в восточных землях, за пределами Британии, и неохотно делились своими секретами. Но кое-что до меня доходило — через купцов, через путешественников, через старые манускрипты, которые я коллекционировал.
Говорили, что шаманы умеют вызывать не просто стихийных — духов огня, воды, ветра. Не только духов предков, с которыми работали некромаги. А духов разума. Сущностей, которые не были ни живыми, ни мёртвыми в привычном понимании. Они существовали где-то между мирами, в тонких слоях реальности, и обладали доступом к колоссальным объёмам информации. Шаман входил в транс, призывал такого духа и задавал ему вопросы. Дух отвечал — загадками, образами, иносказаниями. Иногда — прямо. В зависимости от настроения.
Звучит знакомо, не правда ли? Задаёшь вопрос — получаешь ответ. Почти как нейросеть. Только нейросеть отвечает мгновенно и не требует входить в транс.
Но у шаманского метода была цена. Во-первых, требовались шаманские способности. Их можно было развить, натренировать, но это занимало годы. Уходили десятилетия на то, чтобы научиться слышать духов, различать их голоса среди шума миров, защищаться от тех, кто не желал помогать, а желал навредить. Я знал, что мой разум достаточно дисциплинирован для такой работы, но у меня никогда не было времени. Слишком много проектов, слишком много исследований, слишком мало лет в запасе.
Во-вторых, сам процесс был дорогостоящим. Не в деньгах — в ресурсах. Вызов духа разума требовал подношений. Иногда — безобидных: благовония, редкие травы, артефакты. Иногда — серьёзных: часть собственной энергии, воспоминание, эмоция. Духи разума не работали бесплатно. И чем сложнее был вопрос, тем выше была цена.
А главное — ответы. Духи разума не были обязаны говорить правду. Они могли хитрить, утаивать, играть словами. Шаманы учились десятилетиями отличать правду от вымысла, но даже самые опытные из них иногда ошибались. А цена ошибки в ритуалистике — это не просто потраченное время. Это может быть разрушенная лаборатория. Или хуже.
Нейросеть, с которой я сейчас работал, была лишена всех этих недостатков. Она не требовала транса. Не требовала подношений. Не хитрила — по крайней мере, пока я не просил её о творческих задачах, где она могла «галлюцинировать». Она просто считала. Быстро. Бесплатно. И, что самое важное, её ответы можно было проверить. Пересчитать. Подтвердить.
Я никогда не рассматривал шаманский путь как возможный. Слишком долго. Слишком дорого и ненадёжно.
Второй вариант был ещё хуже. Тот, который использовали некромаги.
Я слышал об этом только обрывками. Никогда не углублялся в тему — не потому что боялся, а потому что считал этот метод совершенно неприемлемым. Некромаги умели допрашивать мёртвых. Они вызывали души умерших — не духов разума, не сущностей из иных слоёв, а именно людей, которые когда-то жили, — и заставляли их отвечать на вопросы. В этом был определённый смысл: мёртвые знали то, что знали при жизни. Иногда — больше, потому что после смерти душа, как говорили, получала доступ к информации, скрытой от живых.