Порез — лечить. Перегрузка сердца — стабилизировать. Разрушение мышц — остановить. Избыточный расход энергии — запрещать через ложный расчёт риска. Попытку накопления сверх безопасного предела — гасить сигналом приближающегося отказа носителя.
Не уничтожение, не изгнание, а дрессировка.
От этой мысли стало противно, но я уже видел направление. Если нельзя вырвать паразита из тела, можно заставить его вести себя как симбионт — хотя бы временно, хотя бы до тех пор, пока я не пойму, что делать дальше.
Александр внутри молчал.
Я чувствовал его напряжение. Ему хотелось спросить, что я сделал, закричать, потребовать объяснений или хотя бы вернуть себе право решать, что происходит с его собственной рукой.
Я опустил взгляд на кровавую вязь.
— Я поставил поводок, — сказал я тихо. — Не ошейник и не клетку. Только поводок.
Пауза затянулась.
— И нам обоим лучше надеяться, что оно пока не поняло, кто держит второй конец.
Поводок сработал.
Не идеально, не чисто и уж точно не навсегда, но проклятие действительно сбавило напор, а это означало, что я выиграл не победу, а нечто куда более ценное — время. В моём положении время значило больше любой силы. Сила у меня была смехотворной, тело — чужим, слабым и потрёпанным, а ясного понимания, как именно закончится этот месяц, не существовало вовсе. Я не знал, вернусь ли назад, в каком виде вернусь и существует ли вообще ещё то место, куда можно возвращаться, но по крайней мере теперь я мог думать, не ощущая ежеминутно, как два голодных механизма рвут организм Александра на части.
Очень скоро выяснилось, что даже это облегчение обманчиво.
Рунная вязь, нанесённая на руку, держалась не только на логике и правильной структуре знаков. Она требовала подпитки. Немного, крохи, почти ничто по меркам нормальной магии, но в мире, где магического фона не существовало вовсе, даже эти крохи приходилось откуда-то брать. Несколько часов спустя я понял, что система уже начала понемногу подъедать не только остатки моего внимания и собственной воли, но и самого Александра. Совсем чуть-чуть, на грани ощутимого, однако достаточно, чтобы сделать неприятный вывод: одной рунной цепочки недостаточно, а если я попытаюсь навесить на тело ещё два или три контура контроля, то просто превращу сдерживание проклятия в четвёртый голодный рот.
Этого я позволить не мог.
Я долго сидел в полумраке комнаты, глядя на собственную руку с уже потемневшими рунами, и впервые за последние часы мысль моя шла не от проклятия, а от ритуала возврата. Всё, что я выстроил до сих пор, имело смысл только при одном условии: я должен был не просто дожить до обратного призыва, а сделать так, чтобы этот призыв вообще смог сработать. Именно здесь картина становилась особенно мерзкой.
Раньше я ещё мог позволить себе некоторую надежду на то, что возвратный механизм найдёт мою душу, узнает её, вытянет из чужой плоти и вернёт в собственное тело. Теперь эта версия почти развалилась. Не потому, что была невозможна в принципе, а потому, что в данных условиях на неё нельзя было ставить вообще ничего. В этом мире нет магического фона, нет естественного резонанса, нет среды, в которой моя сущность могла бы сохранять собственную отчётливую сигнатуру. Всё, что держало меня здесь, с большой вероятностью было связано не с моей душой как таковой, а с тем остриём энергии, которое застряло в проклятии Александра и случайно стало маяком для переноса. Мой родной носитель, если не погиб сразу, то должен был находиться в состоянии, на которое рассчитывать глупо. То ощущение выдирания, пустоты и резкого обрыва слишком походило на смерть, чтобы называть его стазисом только из нежелания признать очевидное.
Я всё больше склонялся к единственному рабочему выводу: назад должно уйти это тело. Не моя душа отдельно, не магический отпечаток, а именно живой физический носитель, внутри которого застряло моё сознание и к которому теперь привязана вся доступная мне система возврата. Уйдёт ли вместе со мной Александр, исчезнет ли, останется ли второй тенью в том же теле — вопрос отдельный. Но без тела возврат почти наверняка сорвётся.
Следовательно, телу нужно было не просто выжить. Его нужно было сделать видимым для ритуала.
Для этого требовалась магия.
Хотя бы суррогат.
Хотя бы небольшая оболочка, ореол, кокон, который даст обратному призыву за что зацепиться.
Я несколько раз прогнал эту мысль по кругу, пытаясь найти в ней слабое место, но слабое место всякий раз оказывалось одним и тем же: источник. Настоящей магии в этом мире нет. Моей собственной магии нет тем более. Остаток, который держится во мне, — лишь память о привычке колдовать, а не полноценный поток. Однако проклятие уже доказало, что умеет делать невозможное: живя в мире без магии, оно каким-то образом сохраняло внутренний резерв, пусть ничтожный, но достаточно устойчивый, чтобы пережить поколения и даже послужить якорем для моего переноса. Значит, внутри него всё же остался механизм, переводящий одну форму энергии в другую. Уродливый, выродившийся, чрезвычайно неэффективный, но рабочий.