Метро подходило идеально.
Я понял это не сразу. В памяти Александра подземная железная дорога существовала как привычная часть города: толпы, эскалаторы, вагоны, турникеты, духота, реклама, запах металла, пыли и человеческой усталости. Он воспринимал всё это как бытовой фон, как неизбежное зло большого города, но я смотрел иначе. Для меня метро было гигантской кровеносной системой, по которой каждый день прокачивались миллионы людей. Люди шли на работу, возвращались домой, опаздывали, злились, надеялись, боялись, вспоминали, мечтали, раздражались и уставали. Каждый из них испускал ничтожные количества праны, настолько малые, что в обычных условиях они не имели бы значения. Но когда таких людей тысячи, а поток не прекращается с утра до ночи, даже крошечная утечка становится ресурсом.
В моём мире такие места называли бы узлами живого движения. На рынках, мостах, городских воротах, у храмов и пристаней всегда собирался особый фон: не магический, не духовный в строгом смысле, а именно жизненный. Маги почти никогда не работали с ним напрямую, потому что магический фон был проще, мощнее и чище. Теперь же я находился в мире, где грубого магического света не было, зато тихий человеческий шёпот звучал на каждом шагу. Нужно было только научиться его слышать и собирать.
Накопители пришлось делать малыми партиями.
Каждый камень я обрабатывал отдельно: сначала кварцевый фильтр, потом тонкая рунная сетка, затем маленькое зерно синтетического корунда или фианита, закреплённое в простейшей оправе из меди. Медь в этой схеме играла роль проводника, кварц — стабилизатора и очистителя, а сам камень становился сосудом. Я не пытался накопить много за один раз. Наоборот, задача состояла в том, чтобы каждый узел был почти незаметен. Он должен был лежать где-нибудь под лавкой, за рекламным щитом, в щели между металлическими конструкциями или в мусоре у стены, не привлекая ни человеческого взгляда, ни внимания проклятия. Система была грубой, но рабочей: камень собирал слабую рассеянную прану, фильтр отсекал наиболее грязный эмоциональный шум, а рунный клапан не давал накопителю переполниться и лопнуть от случайного всплеска.
Первый такой накопитель я сделал почти за час. Десятый — за двадцать минут. К двадцатому руки уже работали сами, а Александр молча подавал нужные предметы из памяти: где лежит проволока, как удобнее открыть упаковку, какой клей быстрее схватывается, какую коробку можно использовать для переноски. Он больше не спорил с самим принципом. Возможно, потому что видел результат на руке: поводок на проклятии держался лучше, тело меньше уставало, голод перестал быть таким звериным, а тупая внутренняя тяжесть, знакомая ему годами, немного отступила. Когда человек впервые чувствует, что его собственное тело перестаёт быть врагом, он становится куда сговорчивее.
К утру на столе лежали тридцать семь маленьких накопителей. Смешное число, почти случайное, но меня оно устроило. Тридцать семь станций за один день — слишком много для тела Александра, поэтому я решил разбить работу на несколько выходов. Александр сразу попытался возразить, что при нашем весе, состоянии и общем уровне физической подготовки такая прогулка по метро закончится смертью где-нибудь между эскалатором и турникетом. Я ответил, что именно поэтому мы будем двигаться медленно, с перерывами, водой и контролем пульса, после чего он выдал такой поток недовольства, что я едва не улыбнулся.
Первый день метро оказался унизительным.
Не опасным, не провальным, а именно унизительным. Я привык к подземельям Хогвартса, к длинным переходам, лестницам, лабораториям, к тому, что тело подчиняется без жалоб и идёт столько, сколько требует разум. Тело Александра не разделяло этих представлений. Оно потело, задыхалось, требовало остановок, реагировало на духоту головокружением и пыталось убедить меня, что стоять на эскалаторе рядом с сотней людей — уже достаточное испытание для одного дня. Я ненавидел эту слабость, но уже не мог ненавидеть её всерьёз. Теперь я знал, что она не была простой распущенностью. Проклятие десятилетиями формировало этот организм как склад энергии и одновременно держало его в состоянии хронического износа. Глупо злиться на инструмент за то, что его годами использовали не по назначению.