Электроника, по крайней мере простая, переживала карман.
Перенос между мирами — вопрос отдельный.
Именно тогда я окончательно сформулировал ограничение: личный карман, привязанный к телу через кристаллы и проклятие, не сможет быть большим. Даже если всё пойдёт хорошо, даже если коэффициент преобразования удастся немного улучшить, объём в полтора кубических метра станет потолком, а скорее всего — чудом. Работать на пране трудно, получать через проклятие магический суррогат отвратительно неэффективно, а поддерживать складку пространства — ещё дороже. Это не сундук без дна и не школьная теплица с расширением. Это аварийный контейнер, сделанный из голода, крови, камней и упрямства.
Значит, придётся выбирать.
Бумажное ядро, несколько электронных носителей, минимум инструментов, лекарства, кристаллы, расчёты, документы, одежда, возможно, часть металлов и образцов. Остальное — только если удастся создать второй карман, не на теле, а в посохе.
Посох пока существовал только в эскизе, но мысль о нём всё чаще возвращалась. Не палочка, не жезл, а именно посох: грубый, мощный, материальный якорь, который можно привязать к телу и к ритуалу переноса. В памяти Александра нашлись образы металлических прутков, труб, заготовок, мастерских, доставок, объявлений. Я начал прикидывать конструкцию: три витых стержня, высотой около девяноста сантиметров, чтобы посох можно было держать как короткий жезл и одновременно использовать как якорный артефакт. Титан — для прочности и устойчивости, алюминий — для лёгкости и работы с новым миром, медь — для проводимости. Сверху крупный искусственный камень, лучше всего корунд или лабораторный сапфир, если удастся достать достаточно большой, а внутри — отдельная складка пространства, возможно, куда вместительнее телесного кармана. Пять или шесть кубов я считал предельной мечтой, но даже если получится меньше, это уже будет шанс унести второстепенную электронику и часть архива.
Разумеется, гарантий не было.
Посох может не перенестись. Карман может схлопнуться. Электроника может погибнуть. Камни, вживлённые в тело, могут треснуть. Проклятие может сорваться с поводка. Обратный ритуал может вообще не заметить весь мой труд.
Но с каждым днём вариантов становилось меньше, а план — конкретнее.
На пятый день после первого выхода в метро я поехал за город.
Не далеко. Не внутрь предприятия, разумеется, и не туда, где пришлось бы объяснять своё присутствие. Александр нашёл по открытым картам и обрывкам памяти место, которое называлось мясоперерабатывающим комплексом. Слово было аккуратным, почти стерильным, но за ним стояла простая реальность: туда привозили животных, а обратно вывозили мясо.
Я вышел из транспорта за несколько остановок до нужной точки и пошёл пешком вдоль дороги. Воздух постепенно менялся. Сначала просто стал тяжелее, потом в нём появился запах, который тело Александра узнало раньше, чем я успел его осмыслить: кровь, мокрая шерсть, навоз, металл, горячая вода, страх. Даже на расстоянии это место звучало в праническом спектре так, как не звучало метро. Там, под землёй, был гул жизни; здесь же над землёй висел рваный, тёмный, липкий фон смерти.
Я остановился почти за километр от комплекса.
Дальше идти не требовалось.
Некроизлучение — слово неточное, но удобное — было настолько мощным, что накопитель дрогнул в кармане сам, без активации. Не магия смерти в чистом виде, не некромантия, а именно выброс жизненной энергии в момент обрыва. Грязный, испуганный, животный, наполненный последними импульсами нервной системы. В нём не было человеческой сложности, зато было количество. Огромное количество. Я понял это сразу и одновременно ощутил тошноту, которая не принадлежала только Александру.
— Нет, — прошептал он внутри.
Я не стал спорить. Потому что сам хотел сказать то же самое.
Несколько минут мы просто стояли у обочины, пока мимо проезжали грузовики и машины, а где-то за заборами работала огромная фабрика смерти. Я мог развернуться и уйти. В каком-то смысле это было бы чище. Благороднее. Но чистота и благородство редко спасают миры. Эти животные уже умирали. Я не приводил их сюда, не ускорял их смерть и не получал от неё удовольствия. Я только видел энергию, которая всё равно рассеется в воздухе, смешается с грязью и исчезнет.