Процесс занял почти весь день.
Тело устало быстро, но проклятие, будь оно проклято ещё раз, продолжало помогать. Я чувствовал, как оно удерживает мышцы от судорог, стабилизирует спину и подбрасывает организму ровно столько поддержки, сколько считает необходимым для выживания носителя. В какой-то момент я понял, что работаю не вопреки ему, а вместе с ним, и эта мысль была настолько неприятной, что я чуть не сбился. Но результат стоял передо мной на столе: короткий витой посох, ещё без рун, без навершия, без кармана, но уже обладающий правильной внутренней осью.
На следующий день я начал покрывать металл рунами.
Не сплошной вязью, иначе посох стал бы слишком жёстким и начал бы конфликтовать сам с собой, а длинными продольными цепями, каждая из которых отвечала за отдельную функцию. По титановой жиле шла линия удержания формы и сопротивления разрушению. По алюминиевой — привязка к этому миру, к технике, к иному принципу материи, который я пока понимал плохо, но уже уважал. По медной — проводимость, распределение энергии, связь между камнем, внутренним карманом и будущей покровной привязкой к телу. Между ними ложились короткие перемычки, чтобы поток не шёл одним грубым каналом, а распределялся по всей конструкции.
Сапфир я закрепил последним.
Когда камень встал в гнездо навершия, посох впервые отозвался целиком. Не громко, не вспышкой, не торжественным ударом силы, как это было бы в моём мире, а низким, холодным внутренним звоном. Даже Александр почувствовал его. Мы оба замерли, слушая этот звук без звука, и несколько секунд в комнате было так тихо, что слышно стало, как в соседней квартире кто-то двигает стул.
— Теперь он выглядит как магическая штука, — осторожно сказал Александр.
— Теперь он начинает ею быть.
До полноценного артефакта было ещё далеко. Нужно было создать внутренний карман, запитать его, проверить устойчивость, провести покровную привязку к телу, выяснить, переносится ли хотя бы малая часть предметов через складку, и решить, что именно отправлять внутрь. Но сам якорь появился. Материальный, тяжёлый, холодный, сделанный из металлов будущего и увенчанный искусственным камнем, выращенным людьми, не знающими магии. Если он переживёт обратный призыв, в мой мир уйдёт не просто посох. Уйдёт доказательство того, что чудеса можно выращивать в лабораториях, заказывать через сеть и собирать на кухонном столе из покупных деталей.
Вечером я пересчитал оставшееся время.
После всех выходов, заказов, опытов, поездок, сна, болезни, работы с проклятием и изготовления основы прошло больше, чем мне хотелось признавать. До обратного призыва оставалось около десяти дней, может быть чуть больше, если мои первые расчёты срока не ошиблись. Из них как минимум два-три уйдут на доводку посоха и карманов, ещё несколько — на заполнение архивов, сортировку книг, очистку энергии скотобойни, заряд накопителей и вживление кристаллов в тело. Значит, свободного времени почти не осталось.
Я смотрел на посох, лежащий поверх стопки книг, и понимал, что это уже не подготовка.
Это погрузка перед отплытием.
А корабль, возможно, даже не существует.
На третий день работы с посохом я внёс в план ещё один способ переноса информации.
Вероятность того, что бумажный архив переживёт переход, была высокой, но не абсолютной. Вероятность сохранности электроники была ниже, хотя объём данных на ней оправдывал риск. Личный ментальный архив оставался самым надёжным носителем, но и у него были пределы: я мог уплотнить знания, разложить их по чертогам памяти, связать с образами Александра и защитить окклюментными перегородками, однако разум не является бездонным хранилищем. Избыточная нагрузка ухудшает доступ, смешивает ассоциации и превращает библиотеку в склад.
Следовательно, требовался четвёртый носитель.
Не бумага, не металл, не кремний и не моя собственная память.
Душа.
Точнее, не полноценная душа в человеческом смысле, а остаточная посмертная структура, пригодная для превращения в информационный сосуд. Некромаги моего мира давно использовали подобные методы, хотя делали это грубо, неэкономно и с излишним количеством ритуального мусора. Они сохраняли личность, привязывали боль, усиливали ненависть, допрашивали умерших и сами же отравляли получаемый инструмент эмоциями, которые потом приходилось преодолевать годами. Мне не требовался советчик, свидетель или раб. Мне нужна была пустая когнитивная оболочка: способность воспринимать, удерживать и структурировать информацию без личной истории, частных воспоминаний, страха, имени и посмертной растерянности.