‒ Скажи это!
‒ Эх! Никогда, ‒ я вытаскиваю член из нее и смотрю, как моя горячая сперма разливается по ее заднице и платью. Я отступаю, отстраняясь, когда она, спотыкается, и покорно опускается на землю.
Она смотрит на меня снизу вверх со своего места, волосы смотаны в узел, а макияж размазан.
‒ Я тебя ненавижу.
‒ Может быть. Но твоя киска ‒ нет.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти, не в силах осознать, какого черта я только что сделал. Смесь раздражения и неверия переполняет меня, и я знаю, что я должен делать. Я делаю. Потому что, как бы я ни пытался бороться с этим, я знаю, что Лондон ‒ настоящая обуза. Она только что пыталась убить меня, черт возьми, во время секса.
Эта сука сумасшедшая. Если я не смогу заслужить ее прощение, я, блядь, заберу его у нее так, что она даже не узнает.
Двенадцать
Лондон
Я оглядываюсь на большую дверь, которая закругляется по краям аркой, прежде чем вернуться к толстому ковру. Белый ‒ это почти пощечина всему, чем я не являюсь. Чистота этой вещи сама по себе оскорбляет меня.
Я подношу руку к хрустальной ручке. Обсидиан. Поворачивая, я толкаю ее вперед и изумленно смотрю на то, что раскинулось передо мной. Чистые стены и блестки сверкают на фоне большой люстры, висящей в центре помещения. Она, блядь, горит. Все горит. Запах подгоревшей карамели мягкими волнами разливается в воздухе, и я медленно снимаю туфли на шпильках, наклоняясь, чтобы поднять их, прежде чем сделать следующий шаг.
Лучше бы этому дерьму быть иллюзией. И блядь. Есть ли где-нибудь, где я могу вытереть сперму со своей задницы, как дешевая сучка, которую только что трахнули ради прощения? Я справлюсь с Найтом. Найт для меня ‒ это, как езда на мотоцикле… если бы мотоцикл направлялся в ад. Он подумает, что я пыталась его убить? Вероятно. Пыталась ли я его убить? Вероятно.
Я переступаю порог.
‒ Черт.
‒ О! Вы здесь! ‒ из одной из дверей в конце комнаты выбегает женщина с корзинкой в руках. Она выше, стройнее, и у нее светлые волосы, коротко подстриженные по кругу.
Она ставит корзину на кровать, и одеяло колышется, как плавная волна.
‒ Я Анджела, ваша дева.
‒ Моя, кто? ‒ я поднимаю бровь, не уверенная, что и думать. Белая, чистая эстетичная спальня с единственными всплесками цвета, исходящими от женственных цветов, посаженных по углам и стенам комнаты, а теперь еще и дева? Ледженду нужно вытащить свою задницу сюда и развеять эту иллюзию. Синнер, чертовски уверена, что этого не сделает.
Я опускаюсь на пятки рядом с кроватью, кладу руку на один из золотых столбиков. И слегка встряхиваю его, чтобы проверить. Именно так я и думала. Чистое золото.
‒ Гребаный придурок.
Она сжимает губы, но возится с корзинкой, раскладывая лосьоны на кровати. Блеск единорога, скраб для Пикси, конопляное масло для тела. Я бы никогда ни в чем не нуждалась.
‒ Я в спальне по другую сторону этой двери, ‒ она смотрит через мое плечо, и я следую за ее взглядом. За моей кроватью есть стена, но на другом конце этой стены есть дверь ‒ намного меньше той, через которую можно попасть сюда. Потолок высокий, и я иду по следу белых лилий, растущих, как виноградные лозы, сквозь колонны, обрамляющие потолок. Эта комната, определенно создана для того, чтобы наказать меня.
Я бросаюсь на другую сторону помещения, где висят сетчатые занавески. Раздвигаю их, и мое сердце обрывается, когда я смотрю на пустую стену. Никакого внутреннего дворика. Окна нет. Просто стена за шторами. Это, определенно, сделано намеренно.
‒ Все в порядке, мисс?
‒ Имело бы это значение, если бы это было не так? ‒ я ловлю ее взгляд через плечо, и Фея слегка улыбается, потому что мы обе знаем ответ, так какой смысл произносить это вслух?
‒ Если вы хотите спать, то спите, когда блеск станет темно-синим. А когда вы увидите коралловый, это то, что вы бы назвали утром, а в остальное время ‒ лавандовым. Это единственный способ отслеживать здесь человеческое время.
Наши взгляды встречаются, и мой прищуривается. Итак, узнала ли она ту же историю о «потерянной Одаренной девочке», так, кажется, говориться в Министерстве?
‒ Все знают, что я выросла в мире людей?
‒ Вы возненавидели комнату еще до того, как вошли в нее, но с каждым мгновением она остается неизменной, ‒ говорит женщина. ‒ Одаренные, выросшие в Рате, слишком избалованы для этого.
У меня вырывается тихий смешок, и я, клянусь, женщина отворачивается, чтобы скрыть улыбку.