— Отца ждешь? — и оборвал свой голос плевком.
Вскоре Саша вернулся в комнату. Хмурый, встревоженный.
— О чем они? — спросила мать требовательно.
— А так, — отмахнулся Саша и поглядел на угрюмо сидевшую и слышавшую разговор Валю. — Делать им нечего, — проговорил он и стал, будто оправдывался, объяснять Вале — она сидела на кровати после перевязки: — Не поймут: идет война… тех-ни-ки-и! Самолеты, танки, пушки… Тоже мне отряд! С дробовиками…
Валя молчала. Вспомнились ей рассказы отца о гражданской войне на Псковщине. «Не туда ты гнешь, — думала она о Саше. — Говорит в тебе не то, чему нас учили и что становилось для нас святым, чистым, идущим от сердца… А в тебе?..» Валя отвернулась от Саши. Долго и напряженно смотрела она в пазы между бревнами. Саша ждал, что она заговорит. Не дождавшись, сказал:
— Может, думаешь, что я трус? Я день и ночь думаю, как мне поступить. — Он помолчал, пододвинул стул к кровати, сел, долго тер ладонь изуродованной руки, наконец заговорил снова: — Я должен все продумать… Я присмотрюсь, оценю все и потом уже твердо решу, что мне делать. Предателем я не стану, но и сломя голову не полезу на рожон: жизнь дается раз… В борьбе азарт — дело ненужное.
Валя бросила:
— Вот именно, получается у тебя совсем нехитро: присмотреться, оценить, где выгоднее, а потом уж и решиться, как… — и холодно: — Приспособиться.
— Валя! — возмутился Саша. — Что ты говоришь?!
— А что? То и говорю. — Она повернула к нему лицо, пронзила жесткими, сухими глазами. — Что тут говорить? Из Пскова, где, может, ты сейчас всего нужнее, удрал. Здесь выжидаешь. Что еще?.. Счастье, что тебя в партию не успели принять. Но жаль, что и комсомольский билет имеешь. А надо бы… выпереть. — И совсем тихо, чтобы не слышала его мать: — Вот моя к тебе любовь.
Саша никак не мог придумать, что ответить. Его губы плотно сжались, и, почти не разжимая их, он выдавил наконец:
— Если хочешь знать, так у меня убежденности не меньше, чем у Павки Корчагина… Я еще… покажу…
Валя неестественно громко засмеялась.
— Пава ты, а не Павка. Только вот никого не нашлось вовремя общипать тебя, — оборвав смех, холодно цедила Валя. — Каждый школьник знает, кто был Павка Корчагин. Герой он был!
— Был да сплыл!
— Не сплыл!.. А мы на что?..
Из их разговора мать ничего не поняла. Она только догадывалась, что Саша и Валя ругаются. У ней заныло сердце. Ссоры между ними она не хотела, потому что Валю полюбила, как родную, и видела, как сын тянется к девушке. Материнское чутье ей подсказывало, что если они не сойдутся, то он, Саша, женится тогда на Маньке, которую она, мать, не только не любила за вздорный характер, но и презирала за ветреное поведение, потому что сама хранила себя в строгости и нравственной чистоте.
А после полудня к Залесью подошли немцы. Это был обоз. Двигался он почему-то с юга.
В доме Момойкиных воцарилось уныние. Саша неотрывно глядел в задернутое занавеской окно. Немцы остановили лошадей перед деревней, за взгорком, возле березовой рощи. Из окна было видно, как, распрягая, треножили они некрупных, мясистых коней, похожих на выродившихся ломовиков, бегали вокруг фургонов с высокими коваными колесами. Задымила короткая труба кухни.
— Закрыл бы ставни-то, — срываясь на шепот, проговорила мать со скамьи у печи.
— Куда же я пойду? Вон идут уже, — проговорил Саша не своим голосом.
Мать как сидела на лавке, так, не вставая, и начала креститься на иконы. Губы ее вздрагивали. Валя смотрела на Надежду Семеновну, широко раскрыв глаза.
— Что же теперь будет? — прошептала она, не спуская с нее глаз.
В дом к Момойкиным стали стучать сразу двое. Приклады винтовок били в тяжелую сенную дверь глухо, но так, что стук раздавался по всей избе.
Надежда Семеновна встала.
— Пойду, — сказала она, решившись, и вспомнила молодость: тогда так же вот ворвались в дом конники Булак-Балаховича и увели мужа.
Выйдя в сени, она скинула дрожащей рукой крючок. Толкнула дверь. Стояла, загородив проход.
Немцы улыбались. Озорно поглядывали в бесстрашные глаза Надежды Семеновны. Один сказал, плохо выговаривая русские слова:
— Курка ест? Яйко ест? Ми вас нихт. Ми вас… освобождайт. Ми камунист пух-пух. Юда пух-пух, — он даже показал, вскинув на Надежду Семеновну винтовку, как это они делают.
Та, бледная, стояла не шелохнувшись. Молчала. Тогда второй, засмеявшись, сказал что-то по-своему напарнику, и тот опустил оружие, а он, отстранив Надежду Семеновну дулом винтовки, перешагнул порог. Начал бесцеремонно шуровать в стоявших у стены корзинах и ящиках. Услышав кудахтанье в хлеве, бойко заговорил с напарником.