С пулеметчиком и вторым номером в окоп пришел Шестунин. В руках он держал набитые патронами два диска. Передав диски Карпову, стал приглядываться к местности правее озерка.
Темнело.
Немцы изредка пускали ракеты. Шестунин не обращал на ракеты внимания. Оглядев местность, он приказал пулеметчикам, которых привел, располагаться в стрелковой ячейке Сутина. Только после этого Шестунин заговорил с Чеботаревым.
— Мы тут вроде смертников будем… — усмехнулся он одними углами губ. — Знаешь, у японцев?.. — И стал объяснять задачу, возложенную на них по плану прорыва.
Чеботарев хмурился, слушая. Карпов перепроверял, правильно ли заряжены диски. Пальцы Чеботарева нервно впились в пулемет — не от страха, а от неведения, оттого, что впереди все — как пропасть. Когда Шестунин замолчал, он прошептал так, чтобы слышал один старшина:
— А полк тоже хорош — бросил нас, и хоть бы что.
— Об этом рассуждать будем после, — обрезал Шестунин и вынул из кармана по сухарю каждому. — Погрызите лучше вот.
Закобуня, выклянчивший все-таки у Карпова обойму патронов, повеселел. Примостившись возле Шестунина и Чеботарева, он взял сухарь и проговорил:
— О це старшина гарный. И перед смэртю снабжае людэй! — И стал говорить по-русски: — Раз такое дело, то и меня оставляй с собой. Все-таки здесь мои друзья, — и остановил вопросительный взгляд на Чеботареве.
— Нам долговязые не нужны. Как каланча, будешь только маячить и выдашь нас, — невесело пошутил Чеботарев.
— Что ты так с ним? — улыбнулся опять одними краями губ Шестунин. — Пусть остается, раз хочет. И там будет не сладко, и здесь — выбор-то маленький. — И, заметив, что у Закобуни в руках не самозарядная винтовка СВТ, нахмурился: — А где твое оружие?
— Как где, вот оно, мое оружие — трехлинеечка.
— СВТ где, я спрашиваю?
— Сдал на склад, — поняв старшину по-своему, съязвил Закобуня. И стал объяснять: — Что же мне с ней, погибать?.. Дерьмо она же, не стреляет! Как ни чисти, одно и то же.
— Она не дерьмо, а личное твое оружие, — наставительно заговорил старшина. — Анархию здесь не разводи. В другой обстановочке я бы показал тебе, что она за дерьмо. За оружием уход умелый нужен. — И замолчал, чувствуя свою неправоту — конструкция СВТ была неудачной, так считали многие.
Мимо, стягиваясь на правый фланг, то и дело проходили группами по три-четыре человека бойцы и младшие командиры, большей частью забинтованные. Шли пригнувшись. Когда немцы освещали землю ракетой, они замирали и ждали, пока ракета не потухнет. На них, застывших в самых диковинных позах, смотреть со стороны было смешно, и Закобуня по этому поводу отпускал шутки, но они не вызывали даже улыбок.
В стороне по изувеченному боем кустарнику катили оставшуюся без снарядов сорокапятимиллиметровую пушку. Рисковали артиллеристы, но оставлять врагу сорокапятку не хотели.
Ветер усиливался. Орешник шумел и заглушал звуки.
Последними прошли солдаты, сгибающиеся под тяжестью минометов, мины к которым исстреляли еще днем, перед тем как немцы окружили батальон.
За минометчиками прошли, катя за собой «максимы» без лент, пулеметчики.
Замыкающими были Стародубов, Варфоломеев и Вавилкин.
Возле Шестунина Стародубов остановился. Тихо спросил:
— Приготовились?
— Приготовились, — прошептал старшина.
— По сигналу… не мешкать… идти за нами следом. Стрелять, значит, только в случае если гитлеровцы откроют по батальону стрельбу.
Он подал Шестунину руку, потом обнял его. Кивнув Варфоломееву, возглавлявшему правофланговую — самую ответственную — штурмовую группу, пошел дальше с ней. Не пригибался. У поворота траншеи на ходу помахал оставшимся во главе с Шестуниным рукой. Силуэт его могучей фигуры четко вырисовывался в ночи.
Установилась гнетущая тишина. Только шумел ветер да горели в небе звезды.
И в душе Чеботарева рождались странные, противоречивые мысли. Звезды напоминали ему о незыблемости всего, что создано природой, а ветер — о чем-то непостоянном. С одной стороны, все выглядело подчиненным железному закону постоянства и вечности, с другой же — неустойчивости и обреченности. И Человек — единственное детище природы, способное осмыслить все это и заставить служить себе, — предстал перед Петром жалким существом, лишенным понятия и целеустремленности, мелким эгоистом, забывшим о высоком смысле своего назначения.