Сердце Петра сдавило. Охватила жуткая тоска. И вот в это-то время левее, за расположением гитлеровцев, воздух разорвала длинная пулеметная очередь (Чеботарев по звуку узнал, что стреляют из нашего ручного пулемета), а на позициях немцев стали рваться мины… Поднявшийся во весь рост Шестунин потрясал автоматом.
— Не оставили! Наши! Полк!.. — И голос старшины впервые, сколько Шестунина знал Чеботарев, расслабленно задрожал: — Молодчики!.. Братики!..
Бой разгорался левее озерка. Разгорался не на шутку. А скрывшиеся в кустах орешника штурмовые группы и батальон молчали.
Наступили напряженные минуты. Шестунин никак не мог решить: стрелять по врагу или нет? Закобуня, прижимая к плечу приклад, на всякий случай куда-то прицелился. Чуть слышно напевал:
Чеботарев машинально вторил Закобуне. Рядом сопел Карпов. Шестунин все стоял.
Вдруг за орешником раздался выстрел, а пулемет немцев, расположенный правее озера, застрочил, захлебываясь, по месту, где проходил сейчас батальон. Старшина, махнув автоматом, приказал стрелять. После первой же очереди вражеский пулеметчик прекратил огонь. Но недалеко от него появилась новая точка. Чеботарев, догадавшись, что это все тот же пулеметчик, снова начал стрелять. По пулеметчику открыли огонь и из охранявшей фланг батальона группы Варфоломеева. Пулемет опять замолчал.
Старшина приказал сниматься.
Сорвавшись с места, все бросились к орешнику. Чеботарев, скинув пустой диск, на ходу вставлял полный.
Через орешник проскочили мигом. Хлюпая по влажному, колыхающемуся под ногами мху, бежали на выстрелы впереди.
Откуда-то справа хлестанула очередь. Шестунин крикнул:
— Ранило меня!..
Чеботарев оглянулся. Пулеметчиков, которые были с ними, не увидел. «Где-то в орешнике застряли, что ли?» — и тут же он заметил их фигуры между деревьями чуть в стороне.
— Сюда! — крикнул он им и понял, что из-за стрельбы, еще сильнее разгоревшейся на позициях немцев, за озерком, голоса его не слышно.
— Левее чуть… к озерку, — задыхаясь, прохрипел над Чеботаревым Закобуня.
Но Чеботарев бежал прямо.
Мох перешел в залитую водой низину. Густая осока путалась в ногах. Взяв правее, кое-как выбрались из осоки на мшистое место. Из-за куста выскочил на Карпова немец. Поведя автоматом, он дал длинную трескучую очередь. Стрелял не прицельно, с перепугу, но в Карпова угодил. Чеботарев на ходу выпустил в немца патронов пять, и тот упал. Подскочив к Карпову, Петр попробовал его приподнять. Карпов тяжелел. Из пролома в черепе хлестала кровь. «Кончается», — ошеломила Петра тяжелая догадка.
— Убили? — не своим, слабеющим голосом спросил Шестунин.
— Убили, гады! — ответил Чеботарев, и они побежали дальше, за еле различимой фигурой согнувшегося Закобуни.
Болото не кончалось. Оно то переходило в зыбучий мох, то в кочковатую залитую водой землю. Перескочили выстланную расщепленным кругляком дорогу. Немцы остались где-то позади. Но страх еще гнал (а может, и не страх, а просто желание как можно дальше уйти от места, где могли бы погибнуть). Остановились, когда Шестунин взмолился:
— Не могу больше, братцы. Силы теряю… Ранен… Батальон-то где? К нему надо.
Они остановились и тут только увидели, что попали в настоящую, как в Сибири, тайгу. Слева и справа чернела стена дремучего елового леса — бежали, оказывается, по заросшей подлеском просеке. Прислушивались. Стояла давящая тишина.
— Черта с два теперь наших найдем, — процедил Закобуня.
Шестунин присел не то на пень, не то на высокую кочку. Чеботарев старался понять, куда он ранен. Старшина показывал на бок.
— У меня в кармане… индивидуальный пакет, — слабея, говорил он. — Не бросайте только, прошу…
— Ты что, или за негодяев нас считаешь? — оборвал его Закобуня. — На кого мы тебя бросим?
Они расстегнули у него ремень. Задрали подол гимнастерки. Майка прилипла к телу. Запекшаяся на майке кровь студнем расползалась под пальцами.
Чуть брезжил рассвет. Светлеющее небо бросало на землю матовое сияние, и оно, доходя до этой таежной глухомани, делало темноту сизой.