— Гут. Гут… — И к Соне: — Прекрасно, фрау. — А потом, вспомнив, как сам когда-то играл на рояле и даже фисгармонии, пел, добавил с сожалением в голосе: — Я тоскую без хорошей музыки и песни.
Зоммер, повесив гитару на гвоздь, вернулся к столу и еще налил всем. Но пить не стали. Фасбиндер ходил по комнате и рассуждал о том, что у него нет переводчика, а переводчик крайне нужен ему, особенно, когда надо допросить русского, который не должен знать, что он, Фасбиндер, понимает этот язык сам. И еще он стал заверять Зоммера, что добьется, чтобы ему, Фасбиндеру, разрешили взять его, Зоммера, к себе.
— Вдвоем нам будет весело в этих русских деревушках. — О Морозовой и забыл.
Уезжал Фасбиндер под вечер. Садясь в машину, он любезно склонил перед Соней голову, а Зоммеру, опять выкрикнув: «Хайль Гитлер!» — выбросил вперед-вверх руку, на что тот ответил, но снова не так, как делают это нацисты, а как вчера, когда Фасбиндер направлялся отсюда с Валей. «Надо все же научить его, олуха, — добродушно подумал он о Зоммере, — а то где-нибудь попадет в неудобное положение».
Глава восьмая
В небе — ни звезды.
Терялись очертания чахлых, редко разбросанных по болоту деревьев. Под ногами чавкала не подсохшая и за лето зыбучая торфяная масса. Давно надо было остановиться на ночлег, да не встречалось места посуше. Вот и шли. Двое. Друг за другом.
Остановились они возле жиденькой березки, заросшей вокруг болотной травой. Высокие кочки с шапками мягкого мха стояли друг подле друга, как тумбы. Закобуня сел на одну из них. Рядом примостился и Чеботарев. Почувствовал, как мох под ним оседает.
— Пух, — устало вымолвил он.
— У меня такое впечатление, — заговорил Закобуня, — что нам надо повернуть к югу. По-моему, это болото идет вдоль какой-то реки и ему, если не изменим направления, не будет конца. Понимаешь? — И через паузу: — Компас бы сейчас.
— «Понимаешь»! — передразнил Петр. — Вся беда, что не знаем местности… Нам осталось потерять направление. Тогда вовсе будет здорово… Тут… тогда кружи.
Он смолк.
Закобуня рылся в кармане. Выскребал размокший самосад — взяли у мужиков, где оставили Шестунина. Петр проворчал:
— Бросил бы… Я ведь вот не привык. Не курю.
— Хватит трепаться, — оборвал его сердито тот. — Давай лучше ночлег устраивать да решать, что делать утром… Сейчас идти не можно — еще засосет где-нибудь.
Они поднялись. Петр, выбрав место, где кочки стояли почти вплотную, сказал:
— Дери мох. Я сломлю березку и положу ее между кочками, на нее моху накладем. Чем не постель будет, — и подошел к березке.
С медвежьей силой гнул он, стараясь сломать, жидкий ствол, но дерево не поддавалось. «Черта с два сломаешь!» — злился он и еще настойчивей гнул. Бросив бесполезное занятие, достал складной ножик и взялся рукой за ствол. Слушал, как похрустывает вырываемый Григорием мох, и думал: «Теперь посмотрим, чья возьмет!» Он стал надрезать ствол. Острый ножик легко входил в мягкую древесину. Прорезав поглубже, Петр согнул березку. Ствол лопнул, ощерившись щепою, но там, где надрез кончался, остался целым. Ругаясь, Петр начал резать глубже. Маленький нож крутился в уставшей руке, и вдруг лезвие его сломалось, дзинькнув в ночной тишине, прерываемой изредка криком выпи и еще какими-то непонятными Петру звуками чужого леса. Он выругался матерно — так, что Закобуня даже перестал драть мох.
— Что у тебя там? — спросил Григорий.
— Нож сломал, — ворчал Петр, ощупывая в темноте, что от него осталось. — Все, — и, бросив в сердцах ручку в болото, стал крутить ствол. Ствол березки измочалился, но дерево не ломалось.
Петр, сожалея, отошел от березки и стал рвать мох. Остервенело работал руками.
— Как же мы теперь без ножа-то? Совсем сломал, значит? — подошел к нему с охапкой мха Закобуня.
— Совсем… Мы задним умом сильны. Я о чем… Была у тебя СВТ. Ну, ее правильно бросил, а штык? Штык-то зачем было бросать? Ведь целый тесак… палаш.