— Я часто думаю… Знаешь, в чем настоящий патриотизм? — И сам ответил: — Патриотизм — это когда человек во имя Родины, Отечества забывает о себе… делает все так, что потомок не плюнет ему на могилу.
— Ну уж и так! — не согласилась Соня. — Патриотизм, он классовый. Возьми Ленина. Он думал о потомках не так. Он делил их на социальные группы, думал о социальной справедливости, об угнетенных и знал, что они останутся благодарны ему вечно… — Разглаживая рукав, она на минуту смолкла, потом произнесла: — Мне, например, важно не то, что подумает обо мне потомок вообще, а то, что подумает мой единомышленник. Вот его-то благодарности и надо заслужить, а не вообще потомка.
Соня, закончив гладить, сказала улыбчиво:
— На-ка примерь, философ.
Обмундирование оказалось чуть тесновато. Позвали посмотреть мать. Та, презрительно скривив губы, сплюнула и ушла на кухню. Соня поглядела на одетого в гитлеровское обмундирование Зоммера, и ей вспомнилось: решив выходить за Федора замуж, она сказала об этом матери, та разволновалась, долго молчала, а потом не то с упреком, не то с болью произнесла: «Значит, и фамилия у тебя станет Зоммер. Не понимаю я вашей жизни: мы, бывало, дорожили своим родом-племенем, держались за него, у вас же… подумала бы, и дети-то ведь у тебя нерусские пойдут?!» Соня тогда обиженно укорила про себя мать: «Отсталая еще ты у меня, вот что я скажу». Сейчас же осознала вдруг, что мать хоть и малограмотная, но с умом.
Зоммер поглядывал на Соню. Обмундирование, казалось ему, обжигает не то что тело, а всю душу. Хотел уже сказать об этом Соне, но та опередила его.
— Мама у меня сознательная, — виновато усмехнулась она и стала объяснять: — Вчера, когда тебя вызвали туда, она говорит мне, будто проклинает: «Бессовестные вы оба. Повесить вас мало за такие за ваши дела: мыслимо ли, на службу к этим душегубам идти!» — и замолчала, увидав в дверях мать.
Загородив собою проход, она стояла в дверях и перебирала трясущимися руками край фартука. Враждебно глядела на обоих. Ее губы подергивались. Произнесла:
— Вам, господа разлюбезные, куда подавать-то? Сюда, может, или на кухне по старинке столоваться будете?
Зоммер побледнел.
— Какой красавец! — залилась притворным смехом Соня.
Она подлетела к матери и обвила ее — маленькую, худенькую — руками. Говорила, захлебываясь:
— Ой, ну какая ты у меня, мамуся, умница!.. Ой, ну все, как есть, понимаешь! Все, все!
Но Сонина проделка не утихомирила материнское сердце. Оно, поняла дочь, могло быть и очень жестким, даже к своему ребенку, когда он начинает делать не то.
Над Спиридоном Ильичом тучей висят комары. Он от них не отмахивается. Укрыв голову женским ситцевым платком, а на платок нахлобучив кепку, он сидит на старом пне и смотрит в свою записную книжку. В книжечке понятные только ему записи: где, какой урон нанесли они гитлеровцам. «167. 7 вел. тр. — не успели взять. П. н.», — читает Спиридон Ильич последнюю запись и вспоминает, как напали они группой в десять человек шестнадцатого июля на семь велосипедистов по дороге к Мошкино и убили всех, а трофеи взять не сумели — помешала показавшаяся сзади колонна немцев… Когда немцы уже мертвые, ему бывает их по-человечески жалко. Понимает, не все по своей воле пришли сюда, в Россию. «Матери, поди, есть, жены, дети, невесты, — думает Морозов, вспоминая о растерянной своей семье, и зло рассуждает, виня в гибели этих немцев уже нацистов Германии: — Оболванили вас Гитлер с кликой, оболванили. Весь народ оболванили. И гонят, как стадо, на убой. И вы идете».
Морозов листает записную книжку, и все новые воспоминания одолевают его…
Просидел так с час. Потом подошел к шалашу и потряс за ногу комиссара отряда Вылегжанина. Тот, потянувшись, открыл глаза и сразу сел.
— Давай собираться. На новое место переберемся, остановимся в сторожке, у озера, — сказал Спиридон Ильич. — Нельзя нам засиживаться.
— Мы же в Псков связного послали?! — вопросительно посмотрев на Морозова, заметил комиссар. — Где он нас искать будет?
— Я все предусмотрел, — опустившись на корточки перед шалашом, проговорил Морозов. — Здесь в условленном месте он найдет записку, по ней придет в лагерь, где позавчера стояли, а там его будет ждать кто-нибудь из наших.
— Хитер, — засмеялся тот.
— Нам без хитрости… — Спиридон Ильич нахмурился, — без хитрости мы пропадем. Спасение у нас… в хитрости да в ногах: чем больше ходить будем, тем живучей станем. — И приказал свертывать лагерь.
Через каких-нибудь двадцать минут люди были в сборе. Солнце клонилось за полдень. В лесу было тихо и прохладно. Останавливались нечасто. Впереди Спиридона Ильича маячила широкая и сильная спина Кооператора. В отряде большинство получило клички, даже Морозову дали — Мороз. Кооператор нес на себе почти все коллективное имущество отряда, так как в его ведении было снабжение. Спиридон Ильич смотрел на Кооператора и думал: «Может, обзавестись лошадью?» Вспомнил, как попал в отряд этот человек.