— В общем, — задумчиво поглядывая туда, где скрылся лебедь, вставила Валя, — не грех убивать только врага. Так? — И вдруг метнула на Анохина лукавый взгляд: — Подождите, как же так? Вы же неверующий?
Анохин помолчал. Глядел, затаив в глазах какую-то мысль, на темнеющий с того берега лес.
— В идолов не верю, — пристально посмотрев на Валю, проговорил он наконец. — А если, скажем, примета сбывается, сон ли… или там болезню заговаривают… — Не досказав мысль, он поднялся с бревна и заключил: — Нет, кажный знае… оно… что-то есть там. — И, выразив в глазах удивление, опять мотнул головой на небо.
Ложились спать молчаливо. Каждый думал кто о чем, а в общем, об этом о н о.
Проснулись, когда солнце уже показывалось из-за леса. Почаевничав, вдруг услышали, как на юго-востоке заговорил фронт. Взволнованно вслушивались в далекую стрельбу.
Петр подошел к берегу и сел на бревно. Подошли и Валя с Анохиным. Тоже сели.
Втроем они молчаливо смотрели в ту сторону, за леса, перелески… Петр не вытерпел, сказал:
— Может, двинут наши?
Анохин почесал под подбородком густую бороду, мудро так посмотрел на Чеботарева и вздохнул:
— Пора бы. Докуда можно?
Когда пошли дальше, канонада еще гремела. Петр поглядывал на поднимающееся впереди солнце и нетерпеливо ждал: вот громче, громче будет слышно стрельбу. «Поотступали, хватит», — успокаивал он себя… Вспомнилось, как отходили с УРа, от Пскова шли… Прислушался снова. И показалось вдруг Петру, что стреляют реже и дальше. Не поверил. Остановившись, прислушивался. Понял: фронт уходит на восток. И когда орудийного грохота стало вовсе не слышно, он нагнал Анохина, хотел уж сказать: хватит, отдохнем, торопиться некуда, — как в десяти шагах от себя услышал голос — властный, по-хозяйски твердый:
— Стой! Руки вверх!
Они не подняли руки. Они бросились на землю, схватившись за оружие. И что бы тут было, неизвестно, если бы в это время тот же голос неестественно так, дрожаще не вымолвил: «Валя! Валюша! Милая, ты ли это?!» — и не поднялся над кустом, выронив из рук винтовку, мужчина.
Валя сразу узнала в нем отца Саши Момойкина, Георгия Николаевича, — по голосу, по кротким, верившим в человеческую доброту глазам, по небольшим усикам. Она поднялась, покраснев, толкая браунинг за пазуху, побежала к нему. Припала. Он гладил ее, вдруг ставшую такой же кроткой и доброй, как и он сам, и смотрел на косу, сбегающую по спине тяжелым, желтовато-серебристым жгутом.
Потом она отстранилась от него — легко, бережно: так могла делать только она.
Георгий Николаевич, радостный — будто нашел то, что искал всю жизнь, — вложил два пальца в рот и сильно, как это умеют делать деревенские мальчишки, свистнул. Свист прокатился по светлому, облитому лучами солнца лесу и замер где-то, услышанный перед этим товарищами.
Вскоре из-за кустов выскочили два парня. Один с немецким автоматом, а другой с винтовкой. Оба молодые, увешанные гранатами всяких систем. Они оглядели пришельцев беглым взглядом и спросили Момойкина:
— Откуда? Кто такие?
— Это Валя… Почти как дочь мне, — смутившись, объяснил он.
— А с ней?
Когда Момойкин познакомил их со всеми, Валя обрадованно произнесла:
— Как хорошо, что вы, Георгий Николаевич, оказались тут!
— Куда лучше! — встрял парень в клетчатой кепке, играя автоматом. — А то бы все могло быть иначе. У нас люди резвые. — И засмеялся, оскалив мелкие зубы.
— Давай-ка, Егор, постой тут, — сказал ему Момойкин. — А я, того, отлучусь. Радость у меня, понимать надо.
Егор остался. Поправив клетчатую кепку, стоял и задумчиво смотрел им вслед — тосковал о житухе в банде.
Вчетвером они шли по еле видимой в густой осоке тропинке. Георгий Николаевич говорил, не сбавляя шага:
— Вы след в след шагайте, а то… мины у нас тут. Для порядка. В сторону — ни-ни… — А метров через сто начал рассказывать о Егоре: — Недавно подобрали. Скитался, бедный… Вот тоже судьба!.. — И вздохнул: — Был, рассказывал нам, в отлучке, когда в деревню пришли немцы… Жену и дочку — совсем девочку — изнасиловали и убили, а потом сожгли вместе с домом… Объявил месть немцам. Автомат сам раздобыл где-то… В лесу мы его встретили… вооруженным уж.
Партизанский отряд, в котором находился Момойкин, расположился среди болот на небольшой, похожей на пятачок сухой полянке, заросшей редкими березами. По опушке стояли немецкие походные палатки, на которых были нарисованы масляной краской красные звезды. Бойцы отдыхали, а командир отряда Пнев сидел перед палаткой и изучал карту. Возле него, как флаг, горела ягодами рябина.