Георгий Николаевич подвел их к командиру. Объяснил: знакомые, идут к фронту. Тот поднялся. Протянул сначала Вале, потом Анохину и, наконец, Петру руку.
— Пнев, — говорил он каждому, пристально вглядываясь веселыми светло-серыми глазами в лица.
Это был человек среднего роста, одетый в галифе и перехваченную в поясе солдатским ремнем гимнастерку с накладными карманами. Длинные, светлые, как лен, волосы Пнев закидывал назад, а в лице его было что-то такое, отчего он казался простым и смелым человеком.
После долгой паузы Пнев заговорил:
— Да, вы опоздали. — Слова он затягивал на гласных, и речь его от этого делалась неторопливой. — Фронт, судя по всему, ушел. Отступили наши. Почти месяц держали гитлеровцев перед городом Лугой, у станции Серебрянка, вдоль реки Луги по созданному в начале войны Лужскому оборонительному поясу. Нечего сказать, силен еще фриц… помотает еще нам кишки. Фронт теперь, наверное, далеко. Лучше всего оставайтесь пока у нас. Разберемся, тогда и решать будем, идти вам дальше или нет.
Чеботарев угрюмо смотрел ему в глаза и молчал. Анохин, разгладив бороду, посоветовал Чеботареву:
— Обратно возвращайтесь, Петр. У нас вы уж обжились да и обстрелялись.
— Ну, нет, товарищ Мужик, не выйдет, — усмехнулся Чеботарев, а потом серьезно добавил: — Я военный. Мне… Я к своим должен двигать. Побуду до выяснения обстановки и двину.
— Выходит, мы не свои тебе? — обиделся Анохин. — Разе мы тебя?.. Как за дитем малым… Срамота! — И, опустив голову, засопел в усищи.
Пнев, чтобы сгладить, видно, возникшую ситуацию, потрогал тщательно выбритый подбородок и обратился к Мужику, не скрывая удивления в голосе:
— Это кто же вас такой кличкой удостоил? Оригинальна.
— Кто? — смутился Анохин и объяснил: — Это мене… Печатник прозывается сам-то. Башка у парня — во-о! — И развел тяжелые, крепкие руки. — Арбуз, а не башка… а сам… маленький, кожа да кости. Одно слово, пигалица.
Пнев улыбался, слушая Анохина. Когда тот смолк, примиряюще сказал:
— Интересный человек этот ваш Печатник. Интересный. — И, прощупывающим взглядом окинув Валю, так, что она даже опустила глаза, заговорил с ней: — Вас мы в целости-сохранности доставим в Лугу, барышня. Но… не раньше, как дней через пять, потому что сейчас, видите, ничего не ясно: наша она или в ней уже гитлеровцы. Поэтому идти сейчас туда рискованно. — Тут он стал объяснять всем: — С Лугой, пока она наша была, связь у нас поддерживалась. Мои ребята туда через фронт частенько ходили… указания получить от райкома, семьи повидать… Теперь вот надо искать истребительный батальон лужан, если она пала. В нем все начальство должно быть. Не знаю: так и должен я своим отрядом жить или присоединиться к батальону?..
От Пнева Георгий Николаевич повел их к своей палатке. Откинув полог, растолкал спящего паренька лет восемнадцати и попросил его:
— Сбегай-ка принеси чего-нибудь поесть. Гости у меня.
Паренек убежал.
Валя оглядела на себе кофту, отцовские брюки, сапоги. Развязав узелок, достала лежавшее под бельем серое платье и, смущаясь, сказала:
— Переоденусь.
Юркнув в палатку, она прикрыла за собой полог. Когда выбралась обратно, все уже сидели кружком прямо перед палаткой. Валя тоже села. Смотрела, как Георгий Николаевич, постелив на землю плащ и вытащив из-за голенища сапога старый кованый нож, ловко нарезает им ровные пластики сала и куски хлеба от пшеничной буханки. Ей представилось, как этим ножом он убил в Залесье Захара Лукьяновича, и ее всю передернуло.
Подошел Пнев. Оглядев «стол», крикнул проходившему бойцу, чтобы тот взял у Непостоянного Начпрода бутылку самогона и принес сюда.
— Надо же встречу отметить.
Вскоре боец вернулся и подал Пневу бутылку самогона. Сам ушел.
Георгий Николаевич взял у Пнева бутылку и стал разливать по стаканам. Пнев в это время говорил Анохину:
— Когда направитесь в свой отряд, пошлю с вами человека. Связь нам друг с другом устанавливать надо. Быть соседями и не дружить — это вроде кустарщины. — Он взял стакан, налитый до половины, и обратился ко всем: — Разрешите! За дорогих гостей, — и опрокинул в себя сивуху, а потом, не закусив, извинился и ушел.
Георгий Николаевич, выпив, долго смотрел на Валю печально и сожалея о чем-то. Наконец произнес, уронив взгляд на кусок сала, которое ковырял своим ножом:
— Что же ты, Валюша, не спросишь, как у меня все это… семья как?
Валя и остальные сразу почувствовали что-то неладное.