В обещанную деревушку он привел ее глубокой ночью. Остановились у крайней избы.
Провожатый стукнул три раза в окно. Вскоре услышали заспанный женский голос:
— Кто там?
— Я, Матрена. Открывай, — негромко проговорил Провожатый и направился к крыльцу.
В избе Провожатый задержался недолго: объяснил, кто такая Валя, выпил кружку молока и ушел в Лугу. Валя, продрогшая и уставшая, почувствовав тепло жилья, захотела спать. Есть отказалась. Хозяйка отвела ей полутораспальную кровать в углу, а сама полезла на печь.
— Отдыхай, — сказала она уже оттуда, сверху.
Валя разделась. Легла в мягкую чистую постель. Вспоминала, когда последний раз спала так, и, не успев вспомнить, уснула. Проснулась только к вечеру. Открыв глаза, увидала хозяйку. Тетка Матрена, женщина невысокая, полная и крепкая на вид, стояла у стола, что-то выкраивая из темного материала, сложенного в несколько рядов. Валя снова закрыла глаза, но поняла, что больше не уснуть, и села. В глаза бросилась портняжная машина возле окна и рядом, на полу, около небольшой кадушки с фикусом, тюк ваты.
— Ну и уморила тебя дорога! — сказала Матрена и спросила: — Выспалась?
— Выспалась.
— Ну и хорошо.
Одеваясь, Валя полюбопытствовала:
— Что это вы шьете?
Матрена будто не слышала. Проворно орудуя большими портняжными ножницами, продолжала резать. Валя подошла к ней. Протирая глаза, смотрела. Старалась понять, что та кроила.
— Вот шью, — неопределенно сказала, наконец, Матрена и добавила: — Пойди умойся. В сенях умывальник. На улицу не выходи. Мало ли что. Люди всякие.
Валя умылась над лоханью. Вернувшись, стала рассказывать, как любила шить ее мать, Варвара Алексеевна.
— А ты-то научилась? — перебила ее Матрена.
— Я-то? — Валя посмотрела на хозяйку и простодушно сказала: — Шью маленько. Для себя… если выкроит кто.
— Правильно, девке все уметь надо, — стала наставлять ее Матрена, потом, отложив ножницы в сторону, направилась к сундуку возле койки, молча открыла его и стала перебирать одежду. Раза два примерила на себя цветистое, из ситца, платье. Снова сунула в сундук. С юбкой и кофтой домашней вязки вернулась к столу. Оглядев Валю так, будто видела впервые, проронила: — Долго в лесу-то жила? — И пояснила: — От тебя за версту мохом пахнет да гнилью. Придешь такой в Лугу, немцы сразу учуют. Давай-ка смени… пока… а свое выстирай, да и помойся там над корытом… Бани у меня нету.
Валя снова пошла в сени.
— В печи чугун вон с водой. Горяченькой возьми, — сказала ей вдогонку Матрена.
Вернувшись, Валя налила в пустое ведро ковша четыре кипятку. Вынесла ведро в сени, развела там воду холодной. Неторопливо, как у себя дома, стала плескаться, забравшись с ногами в деревянное корыто. Тело, будто до этого оно было все в тисках, почувствовало освобождение. Надев на себя свежее белье (у Вали было сменное) и Матренину юбку с кофтой, устроила стирку. Развешивала на веревку в сенях. Когда зашла в избу, Матрена хлопотала возле печи. Оглядев Валю, она сказала:
— Коротковато и широко, не в мое у тебя тело-то, — и пригласила к кухонному столу, на котором стоял чугунок с дымящейся пшенной кашей; когда Валя уже ела, предложила: — Пока здесь, помоги давай. Шей, а я как бы закройщицей буду, — и рассмеялась, испытующе разглядывая ее.
— А куда это вы столько шьете? — опуская глаза, поинтересовалась Валя и, вспомнив Акулину Ивановну, добавила: — Продаете?
— Продаю… — засмеялась Матрена так, что на ее полном в веснушках лице выступили красные пятна. — Ясно не на продажу. Кто сейчас коммерцией занимается? Некогда выгадывать-то. — И стала пояснять, выговаривая слова почему-то совсем тихо, будто ее мог кто подслушать: — В лесу вам, поди, не ахти как жарко — вот и шью, одеваю… Тут перед приходом-то немца кое-что из сельпо удалось в лес спрятать. Ну, ваты там, ниток, матерьялу какого… Вот и обшиваю. А скоро зима. Не обошьешь ко времени — померзнете там.
После ужина Валя стала ушивать юбку. Заканчивая, спросила Матрену, которая убирала выкроенные куски со стола на пол, подле машины:
— Не боитесь?.. А как гитлеровцы застанут за работой?
Матрена немного помолчала. Сказала, глубоко вздохнув:
— Да куда денешься? И в лесу-то люди наши, да и германец уж прет больно. Не подсоби, так… Вот и взялась.
Валя, посмотрев на Матренин крой, проговорила:
— Давайте, я пошью. Помогу вам.