Валя крепко зажмурилась. Простонало в ней: «Петенька!..» Открыв тут же глаза, она смотрела в миску с картошкой. Удержавшись каким-то образом от слез, вымолвила:
— Как?! Весь отряд? — а губы дрожали теперь сильно, и не было мочи унять эту дрожь.
Связной, догадавшись, видно, в чем дело, насупился, голова его низко склонилась над миской.
— Те, которые спаслись, у нас… — тихо заговорил он.
Но Валя его уже не слушала и этих слов не слышала. Медленно отделившись от печи, шла она в боковушку. Почему шла туда, не знала. В боковушке бросилась плашмя на голый топчан. Не хватало воздуху. Вышла на крыльцо. Вспомнился Непостоянный Начпрод — таким, каким видела она его на телеге с убитыми гитлеровцами. Провожатый вспомнился. Петра видела… Шептала, глядя в поле полными слез глазами: «Что же это?! — и, опять подумав о Провожатом, неожиданно решила, что он это и выдал отряд немцам. Обращаясь к нему, с ненавистью проговорила вслух:
— Гадюка ты, казнить тебя мало. Нет казни на тебя.
Почувствовав нехорошее, Валина мать бросила шить и вышла к дочери. Ничего не понимала. Шамкала губами, намереваясь что-то сказать. Валя подумала: «Хорошо, что не заревела», — и тут, уткнувшись матери в грудь, зарыдала.
Мать вымолвила:
— Неладно что? — и положила дочери на плечо руку.
— Так… — вытирая слезы, ответила Валя и сняла ее руку. — Просто… да нет, глупость.
Она пошла в избу. Тихонько, чтобы не услыхала мать с Матреной, попросила связного описать ей тех пневцев, которые спаслись. Связной развел руками.
— Я и не видел их, — так же негромко, почти полушепотом ответил он. — Разве всех увидишь? У нас людей-то вон сколько!.. Говорили — не то трое, не то поболе будто спаслось.
Узнав от связного, что после выполнения задания он вернется к лужанам, Валя упросила его на обратном пути зайти сюда, за ней.
— Вы только не забудьте, — с мольбой в голосе тихонько сказала она ему. А сама уже думала о том, что, попав к партизанам, разыщет тех, кто спасся, и все узнает о Петре, потом же… В эти минуты она верила, что Петр погиб, потому что подумала: «Он смелый, убегать не станет»; и ей хотелось, страшно хотелось отомстить гитлеровцам лютой местью за смерть своего любимого, и она мысленно грозно выкрикнула: «Винтовку потребую… Ни одного фашиста не пощажу! Буду убивать их как паршивых собак!»
Связной, поужинав и чуток отдохнув, уходил. В сенях он проверил в парабеллуме патроны и сунул его под пояс брюк. Гранату-лимонку из кармана переложил за пазуху, под полушубок. Нахлобучив на голову заячий треух, попрощался и ушел.
Варвара Алексеевна все-таки узнала потом от Матрены, почему Валя плакала. И, выбрав минуту, она сказала дочери глухим, не похожим на свой, голосом:
— Поспи… Слезами горю не поможешь. Если что случилось, так случилось.
Валя в это время машинально переплетала косу.
Ее уложили спать. Отвернувшись к стене, она слушала, как мерно постукивает рядышком машина. Работала Матрена. Варвара Алексеевна, забравшись на печь, отдыхала — с полночи начиналась ее смена.
Валя не заметила, как уснула. Спала она тревожно. Изредка что-то шептала губами. Проснулась часа через четыре. Открыв глаза, смотрела, как Матрена проворно шьет из плательного, с большими желтыми цветами по зеленому фону, ситца рукав фуфайки.
Валя поднялась. Оделась. Подошла к Матрене. Чувствовала, как влажнеют глаза. Проговорила, чтобы только что-то сказать:
— Сатин-то весь кончился? — хотя знала: кончился.
Матрена глянула на нее.
— Выспалась? — вместо ответа спросила хозяйка.
Валя прошептала:
— Что же это такое? — имела в виду гибель отряда Пнева и смерть Петра.
— Ты успокойся, — догадываясь, о чем это она, тихо сказала Матрена. — Успокойся.
— Мне не успокоиться, — Валины губы мелко задрожали, — пока все не узнаю о Пете… — Из глаз ее ручьем побежали слезы. — Вот вернется связник, и пойду с ним.
Матрена молчала — прошивала шов.
— Когда у меня муж умер, — заговорила наконец она задумчиво, — мне в колодец хотелось броситься. Подойду, бывало, к срубу-то и гляжу все вниз. А там… теменью отдает… вода-то как смола… и лицо свое вижу. Смотрю этак на себя, и страшно мне становится… Отойду от колодца-то и думаю: «Может, повеситься?.. или угару напустить — еще легче…» Но так и не наложила на себя руки-то… Ничего вот, живу.
По Валиным щекам катились слезы. На белой коже высокого лба обозначились неглубокие, но такие же, как у отца ее, Спиридона Ильича, складки. Матрена уж снова прошила шов и принялась метать. Валя вымолвила, поглядев на печь: