— Удержатся, думаешь?
Чеботарев неопределенно пожал плечами, а самого даже залихорадило. «Идти мне надо к фронту, — застучало Петрово сердце. — Там армия сражается, а я… Я же присягу давал!..»
Ефимову задали вопрос, и он отвечал:
— Я ведь говорил, как мы можем помочь Ленинграду?! Шоссейную дорогу Псков — Луга — Ленинград почаще посещать надо. На железную дорогу похаживать. Мост бы через реку Лугу взорвать не плохо было, особенно железнодорожный… Словом, активней быть. Чем больше уничтожим гитлеровцев, тем лучше. Вот. Представьте, каждый убитый фашист, каждая уничтоженная повозка, машина, мотоцикл, склад взорванный — все это уменьшает силы врага, приближает перелом в ходе войны…
И на один только вопрос не ответил Ефимов: сумеет ли отряд обеспечить себя продуктами?
Долго молчал Ефимов. Ответил за него Батя. Оглядев всех, он свел мохнатые свои брови так, что они соединились одна с другой, и, уставившись горячими, как угли, глазами в ветвистый дуб, проговорил:
— На скудный завтрак что-то есть, а обед пойдем добывать! — Вдруг резко, как отрубил: — И обеды наши, и ужины там, в фашистских машинах и обозах, по дорогам, а на помощь крестьян надеяться не следует: что могут, они дают, но вы же знаете, как их гитлеровцы обобрали?!
Когда бойцов распустили, Семен остался на бревне с медсестрой Настей. Батя, отойдя к ближнему шалашу, посматривал на них. Чеботарев с Момойкиным отправились к себе спать.
Забравшись в шалаш, Георгий Николаевич стал рассказывать Петру, как приходилось ему голодать на чужбине, в буржуазной Эстонии.
— Офицерье, оно что, господа, — гнусавил он себе под нос. — Им сразу и место нашлось, и заработок. А мы, грешные солдатики, тут же по миру… Кто-то и примет, а кто и от ворот поворот даст. А то еще хуже: работой одарит, а когда дело к расчету, потом скажет: «На-ко, выкуси», да и со двора вон… Заместо благодарности-то вдогонку пошлет еще: «Ишь бродяжка!»
В шалаш с шумом залез Семен, и Момойкин смолк.
— Ну и порядочки здесь! — сверкнул глазами Разведчик и плюхнулся на настил. — С бабой нельзя поговорить. — И заворчал: — Тоже мне! И назвался — Батя! Да теперь в каждом лесу по Батьке или Бате!
— Что такое? — насторожился Момойкин.
— Как что? — еще больше возмутился Семен. — Сел с Настей поболтать. Лужанка она, танцевал с ней не раз в клубе… Ясно дело, наскучился… И она… у ней в Луге парень был. Погулял с ней, а женился на другой. — И с иронией в голосе: — А Батя… подглядывал, что ли? Подзывает… так, пальчиком, да и говорит, будто отец родной: ласково, наставительно, так что угроза в голосе лишь чуть… Так и кажется: вот возьмет сейчас ремень, снимет штаны да и начнет по красному месту…
— Ты покороче не можешь? — улыбаясь, перебил его Петр. — Развез.
— Можно и покороче… Так вот, подозвал и говорит: «Ты у меня порядка в отряде не знаешь. Разъясню. Шуры-муры эти возможны. Не ущемляю, — и даже задрожал, — но за черту возможного — ни-ни! Женитьб не может быть ни в каком виде — ни временных, ни постоянных. Учел?» — «Учел, говорю. Строго у вас. Как бы в монастыре образцово-показательном каком». — «Вот-вот, говорит, понял», — и пошел. Я, конечно, после такого дипломатического шага Бати поспешил сюда. Ретировался. А хотелось ему ответить: «Старый хрыч, подумал бы… Да мы как мощи! Куда уж нам об этом!..»
Момойкин начал внушать Семену:
— Оно… Батя, пожалуй, прав. Отряду брюхатые бабы не нужны. Только свяжут по рукам. А их в отряде семнадцать. Вот и покумекай: коли они забеременеют, что тогда будет? Не отряд боевой, а родильное место…
Петр больше не слушал их. Накрывшись фуфайкой, он нащупал в кармане брюк письмо от Вали — лежал одетым. Глаза его закрылись и увидели ее. Она улыбалась ему, а он стал разговаривать с ней. Потом она исчезла, а Петр, не заметив ее исчезновения, еще думал о ней. Через какое-то время, вспомнив беседу комиссара с бойцами, стал думать о делах на фронте. «Наши давно, поди, вышли и воюют где-нибудь», — рассуждал он. Долго терзал себя тем, что там, у озерка, оторвались с Закобуней и Шестуниным от уходившего батальона.
Все уже уснули. Разведчик неприятно похрапывал, а Чеботарев продолжал думать. Снова пришел к мысли, что все-таки надо идти на Большую землю, к фронту. «Попрошусь, — говорил он про себя, — присягу, мол, принимал, не могу здесь оставаться — в армии мое место…» И вдруг Петр поймал себя на том, что уходить ему совсем не хочется, потому что где-то недалеко отсюда живет Валя, с которой при случае, если не уйдешь, можно и встретиться. Но тут напомнила о себе совесть, и Петру стало стыдно. Оправдывался: «А что я подумал плохого? Что я, дезертир, под юбкой прячусь? — И ответил сам себе: — Легкой жизни не ищу». В конце концов выходило, что и к фронту идти не унизительно, и здесь оставаться почетно. Важно — бей всюду гитлеровцев.