Над головой теперь уже посвистывали пули. Чеботарев старался не потерять в начавшемся ельнике связного. Бежал, то и дело оглядываясь, — посматривал, где Момойкин. Тот кое-как успевал.
Выскочив из ельника, плюхнулись за полуразвалившуюся поленницу метровых дров, между Батей и Семеном.
Впереди полосой шли вырубки.
— Вон, видишь? — показал Батя рукой на темнеющую за вырубками стену леса. — Там гитлеровцы. Скапливаются, видать. Твоя задача не дать им проскочить эти вырубки, пока не прикажу отходить.
Чеботарев переполз к широкому, ядреному еловому пеньку. Когда немцы начали, делая короткие перебежки, продвигаться на вырубки, прильнул к пулемету. Распознав среди перебегающих офицера, дал по нему очередь в три патрона. Видел, как гитлеровец, схватившись за грудь, присел и медленно стал клониться к лысине камня-валуна. После этого Петр цели не выбирал: экономно постреливал по тем, кто были виднее и ближе. Подползший Батя все время показывал, куда еще «пульнуть». Командир то и дело пригибал голову, опасаясь, видно, чтобы не задело. А пули свистели теперь часто. Резко жужжали осколки мин…
Когда гитлеровцы вновь залегли, а потом начали отползать обратно к лесу, Батя на четвереньках перебрался за поленницу и стал объяснять что-то связному. Вскоре он приказал взмахом руки Петру отползать к нему.
— Вышли из лагеря. Все. Теперь прикрывать их будем, — сказал Батя Чеботареву, когда тот оказался возле него.
По приказу Бати бойцы побежали в ельник. Через его гущу пробирались шагом. Чеботарев мимолетно глянул в глаза Момойкину и понял, что Георгий Николаевич заболел. Почти силой забрал у него коробку с пустыми дисками и винтовку.
Батя собрал свой отряд восточнее озера и стал догонять лужан. Петр шел за комиссаром Ефимовым. Поглядывал на его покачивающуюся узкую спину и слушал, как позади — все дальше и дальше от них — еще стреляют суматошно гитлеровцы. Смотрел на темнеющие в наступавшем вечере ели — они росли здесь густо, и тропинка, по которой шли, казалось, чудом находила место, чтобы петлять и петлять, уводя отряды туда, где карателям подобраться к ним будет трудно.
За ночь сделали всего два привала. Под утро ноги у партизан гудели от ходьбы. Момойкину стало плохо. Петр забрал у него и холщовый мешок, в котором тот держал скудные свои пожитки: рубахи, нательное белье, запасные шерстяные носки, опасную бритву, ложку, котелок, чашку с кружкой.
— Вовсе никудышно чувствуешь? — спросил он, заглянув ему в помутневшие глаза, а почему-то вспомнил о Вале и с радостью, которой не мог скрыть, подумал: «Хорошо, что в отряде у отца не осталась, а то бы… вот так, как мы…»
Момойкин понял Чеботарева по-своему. Не ответил — только что-то вроде вымученной улыбки промелькнуло на его осунувшемся, синеватом лице с горящими красными щеками. Чеботарев от его взгляда смутился. Ничего не сказал больше. Стыдливо упрекнул себя в том, что против Момойкина, да и большинства в отряде, он выглядит упитанным. Посмотрел на прихрамывающего впереди Батю, который тоже совсем выбивался из сил. Опустив глаза, так и шел.
Остановились на широкой поляне, окаймленной старым еловым лесом.
Светало.
Чеботарев оглядел лежавших на подстилках и прямо на земле раненых, возле которых хлопотала Настя и незнакомые девчата. Всматривался в забинтованных всяким тряпьем людей. Стоявший рядом Ефимов проговорил с сожаленьем в голосе:
— Вот в начале, в Луге еще, было у нас два врача… Так нет, куда-то в Ленинград отправили. Ровно там своих нет, — и стал смотреть на прилегшего возле голого малинника Георгия Николаевича. — Что теперь без врача делать? По деревням не рассуешь — гитлеровцы попереловят. И самим лечить нечем.
Чеботарев подошел к Момойкину. Смотрел ему в лицо. На всего смотрел — враз опавшего, обессилевшего.
— Придумывать что-то надо. Простыл ты, видно, — сказал он сочувственно и приложил ладонь к его горячему лбу. — Градусов тридцать девять, почитай, будет. Жар у тебя.
— Простыл, — хрипловато ответил Момойкин. — Стар уж для такой жизни… Ничего, пройдет. Малинки бы мне, — и закашлялся, а откашлявшись, повторил так, будто в малине и было его спасение: — Эх, малинки бы мне теперь! — И через минуту тоскливо добавил: — И отец покойный, и деды — все так лечились в наших краях. А еще… баньку бы пожарчее.
У Фасбиндера приближались именины.
Рабочий день кончился, пора было уходить, но барон оставался в кабинете. Думал о том, кто завтра поздравит его с днем ангела, какие он получит подарки, как это отметят по службе.