Он (21:15):До места добрался. Дорога скользкая, ты была права.
Я (21:20):Рада, что доехал. У нас тут снова снег пошел.
Он (22:05): Застрял на объекте. Все сложно.
Я (22:10): Не торопись. Выпей горячего чаю, если есть.
Каждое его сообщение, даже такое сухое, заставляло мое сердце биться чаще. Я ловила себя на том, что жду звука уведомления, лихорадочно проверяю телефон. Каждый раз, когда он писал «на объекте», я пыталась представить, где он, что делает. Мне хотелось спросить «не замерз ли?», «когда закончишь?», но я боялась перейти невидимую грань, стать навязчивой.
А потом, уже под утро, пришло другое сообщение.
Он (03:47): Все еще тут. Нашел у себя в кармане конфетти. Синий блестит.
Он прикрепил фото: его рабочая, испачканная рука на фоне какого-то металлического щитка, и на ладони — несколько одиноких синих блесток.
Я рассмеялась сквозь подступающие слезы. Рассмеялась и тут же расплакалась. Это была не ярость. Это была острая, сладкая и невыносимая боль. Потому что в этот момент я поняла окончательно и бесповоротно. Эти глупые блестки, этот человек, который среди ночной работы нашел в кармане след нашего праздника и решил мне об этом сказать... Я не просто влюблена. Я пропала. Я летела в пропасть, и единственный, кто мог меня поймать, был там, в ночи, на каком-то своем «объекте», и наша связь держалась на тонких нитках мобильной сети.
Я написала ему: «Это самые стойкие блестки на свете». И добавила смайлик с подмигиванием.
Он ответил: «Как и некоторые люди».
Я откинулась на подушку, прижав телефон к груди. Все было так нелепо и так прекрасно одновременно. Но эта прекрасная нелепость не могла длиться вечно. Рано или поздно ему нужно будет ехать дальше. В свою жизнь. Без меня.
А я останусь здесь. С телефоном в руках. С ожиданием сообщений, которые будут приходить все реже. С правдой, которую я так и не решилась сказать, и которая теперь будет отравлять каждое наше, даже самое милое, слово.
Я смотрела в темный потолок, слушая, как за окном воет метель. Новый год начался. А что он принесет нам — мне и человеку с синими блестками в кармане — я боялась даже предполагать. Одно я знала точно: так, как было, уже никогда не будет. Либо мы сделаем шаг навстречу. Либо этот шаг разорвет наши мимолетные нити навсегда. И времени на раздумья почти не осталось.
глава 20
Я сидела на стуле в коридоре. И мне хотелось плакать и смеяться . Но не знала отчего. И меня накрыло воспоминание внезапно. Я снова видела тот двор, тот снег и его уезжающую машину. Двигатель урчал так бодро, так готово к дороге, что звук этот резал слух. А внутри у меня всё холодело и каменело. Эта влюбленность… Как же она не вовремя. Она не приведет ни к чему хорошему. Только к боли, которую я уже начала чувствовать — тупую, ноющую, где-то под ребрами.
Он уезжал в свою упорядоченную жизнь, где есть графики, срочные вызовы и, наверное, своя история, о которой я ничего не знаю. А я… я снова оставалась одна. Этот момент прощания, наблюдаемый мной из окна, стал самым горьким отголоском всего праздника. Горше, чем одиночество до его приезда. Потому что теперь я знала, чего лишаюсь.
Я тогда наблюдала, как он, закончив укладываться, похлопал ладонью по крыше своего автомобиля — жест привычный, почти профессиональный. Потом поднял голову. Его взгляд устремился прямо на мое окно. Я инстинктивно рванулась назад, в глубину комнаты, спряталась в полосе тени от шкафа. Не могу. Просто не в силах выйти и помахать, как машут милым, но чужим людям. Потому что я чувствовала себя не милым человеком, а полной дурой, которая с головой нырнула в историю без будущего.
Он сел в машину, захлопнул дверцу. Тишина во дворе стала абсолютной. И тут же в моей руке вздрогнул и загудел телефон. Сообщение: «Выезжаю. Еще раз спасибо за всё. И за печенье отдельное спасибо».
Я сжала аппарат так, что на экране, казалось, должны были пойти трещины. Нужно ответить. Что-то простое, ничего не значащее. «Береги себя. Дороги скользкие». Отправила. Без смайликов, без многоточий. Сухо. Как официальная справка. Так было безопасно.
Машина тронулась, оставив на идеальном белом снегу два черных, уродливых следа. Я не отрывалась от окна, пока задние фонари не превратились в две расплывчатые красные точки, а затем и вовсе не растаяли в белой дымке зимнего дня. В доме воцарилась тишина. Та самая, на которую он жаловался вчера вечером. Только теперь она была настоящей. Она висела в воздухе густым, почти осязаемым пологом, давила на уши, на грудную клетку. Казалось, даже часы на стене перестали тикать.
Мне нужно было бежать. Сейчас же. Я действовала на автомате, сгребая вещи в сумку с бешеной скоростью. Каждая мелочь в этой комнате — пыльная мягкая игрушка с детства, потрепанный томик стихов — теперь смотрела на меня как молчаливый свидетель моего позорного отступления. Я запихнула все внутрь, не разбирая, и почти выскочила из дома, захлопнув дверь. Мне казалось, я слышу, как в опустевших комнатах эхо — отголоски — нашего смеха. Но это, конечно, была просто игра воображения.