Я сидела, не двигаясь. Мой мозг отказывался переваривать информацию.
— Вы... что? Вы его... ко мне ПОДСЛАЛИ?
— Ну, не совсем так грубо! — запротестовала Катя. — Мы просто создали условия! Ну, типа социального эксперимента! А дальше-то уже всё само! Ты же сама говоришь, что влюбилась по-настоящему! Мы просто... подкинули спичку.
Воцарилась тишина. Я переводила взгляд с Кати на брошенный букет и обратно. В голове всё переворачивалось с ног на голову. Я думала, что я — главная аферистка в этой истории. А оказалось, я была пешкой в игре моей же сестры! Но эта игра... привела меня к нему.
Медленно, как во сне, я поднялась со стула, прошла в прихожую и распахнула входную дверь.
Он стоял там. На той же лестничной площадке. Прислонившись к перилам, он смотрел в темное окно на лестнице. Он не ушёл. Он ждал. Услышав скрип двери, он обернулся. На его лице застыло ожидание и усталая настороженность.
— Ты всё слышал? — тихо спросила я.
Он молча кивнул.
— Входи, — сказала я, отступая назад.
Он переступил порог. Катя вышла из кухни, увидела его, и на её лице расплылась виновато-радостная улыбка.
— Ну, привет, соучастник, — бодро сказала она. — Извини за вторжение в личное пространство. Но, как видишь, цель оправдывает средства.
Алексей молча смотрел то на неё, то на меня. Потом он медленно провел рукой по лицу.
— Дайте мне, пожалуйста, секунду всё это осмыслить, — сказал он наконец. — Получается, меня сначала подставила моя коллега по работе с вашей сестрой, а потом ваша сестра подстроила нашу встречу, в которую влюбилась, и теперь выясняется, что это вообще был групповой проект по моей... реабилитации?
— По МОЕЙ реабилитации! — поправила я, и вдруг меня прорвало. Странная, нервная икота, что-то среднее между смехом и рыданием, вырвалась наружу. — О боже, Алексей, это же какая-то полная нелепица! Мы с тобой — как герои плохого ромкома, которого даже по ТВ не покажут! Нами руководили, нас сводили, а мы... а мы просто...
— ...просто влюбились, — тихо закончил он. И в его глазах, впервые за этот вечер, промелькнула искорка. Не улыбка ещё, а просто проблеск того самого тепла, что я помнила. — Несмотря ни на что.
Катя, наблюдая за нами, вдруг смахнула со щеки непослушную слезинку.
— Ну вот, — сказала она хрипловатым голосом. — А я тут с пирогами. И салат. И вы двое стоите, как два столба, и не знаете, куда себя деть. Так что, по-моему, самое время сесть за стол и разобраться со всем этим бардаком за ужином. А то курица, между прочим, так и лежит в раковине, как павший солдат.
Мы все трое посмотрели на кухню. И я вдруг поняла, что чувствую. Не вину, не страх. А огромное, всепоглощающее облегчение. Потому что ложь кончилась. Вся. И остались только мы. Запутанные, глупые, но... настоящие.
— Иди сюда, — сказала я Алексею, больше не в силах сдерживаться.
Он сделал шаг, потом ещё один, и я обняла его, прижавшись лицом к его холодной куртке. Он осторожно, будто боясь, что я разобьюсь, обнял меня в ответ. Катя в это время с важным видом расставляла на столе тарелки.
— Знаешь что? — сказала она, открывая контейнер с «Оливье». — Я вот смотрю на вас и думаю... а ведь и правда вышла новогодняя сказка. Только очень кривая, со сломанной машиной, горелой курицей и кучей врущих родственников. Но, кажется, от этого она только лучше.
Она посмотрела на нас, и в её глазах светилась неподдельная радость.
— Я счастлива за тебя, сестрёнка. И за тебя, Алексей. Очень. И знаете... мне бы тоже такую сказку. Только, пожалуйста, без подгоревшего ужина.
Мы рассмеялись. Все трое. Смех был немного нервным, невероятно облегчённым и очень-очень счастливым.
Потом мы действительно сели за стол. Ели салат и разогретые в микроволновке пироги. И говорили. Говорили обо всём. Про махинации Кати, про мои терзания, про его ощущение, будто он попал в ловушку, которая оказалась... самым лучшим, что с ним случалось.
А потом, когда Катя наконец уехала, оставив нас одних среди оставшихся пирогов и пустых чашек, мы сидели на диване. Тишина была уже не гнетущей, а мирной.
— Значит, это была не просто твоя идея? — спросил Алексей, играя моими пальцами.
— Нет. Это был заговор. Но чувства-то — мои. Исключительно мои.
— Да, — он усмехнулся. — С этим уже не поспоришь. Хотя, признайся, история про сугроб и родителей — это твой чистый импровизация?