- Дусь, да я на кухне могу! - крикнул ей вдогонку Альгис, но она уже бежала назад с миской пышных маслянистых оладий в одной руке и вазочкой со сметаной в другой.
- Чего на кухне. Сроду вы на кухне не едали, да и тесно у меня там, не повернуться. А ты садись к столу-то. Ой, тебе же руки надо помыть с дороги. Ну, пойдем на кухню.
На кухне Дуся, пока Альгис умывался, стояла сбоку с полотенцем на плече и поглаживала его по спине, как будто в очередной раз убеждаясь, что он не привидение, а реальный, живой. Усадив Альгиса за стол, она достала из старенького серванта графинчик с темно-красной жидкостью и две стопки и поставила на стол.
- Выпьешь со мной за встречу?
- Выпью. А говорила, что уже не гонишь?
Дуся усмехнулась, ничуть не смутившись.
- Самогон не гоню. Когда пенсии не хватало, гнала, продавала потихоньку. А вот уж третий год работаю... в магазине... уборщицей. Так гнать перестала. А это не самогон, это вино свойское. У нас у заведующей свой дом и свой виноград. Они его не знали, куда девать. Вот я и подсказала, как вино ставить. А им некогда, да и пачкаться не хочется. Так она мне осенью виноград привезет и сахару, сколько надо, я и ставлю. А потом она готовенькое забирает, ну и мне оставляет, не скупится. Попробуй-ка, у меня вино хорошее: пьется, как сок, а голову веселит, - приговаривала Дуся, подливая Альгису вино.
А он кушал оладьи, каких не едал двадцать пять лет, пил вино и молчал.
"Начинать сразу с расспросов о Марго, Дуся обидится, скажет, только за тем и пришел, и будет права. Надо как-то исподволь подвести ее к разговору о Марго", - думал он.
А Дуся, выпив с ним пару стопочек вина, раскраснелась, прослезилась.
- Вот ведь. Как пропал тогда, и ни слуху, ни духу. Ушел, даже вещи свои не забрал. Где же ты был-то?
- Да так, везде помаленьку...
- Ну, чего ты жмешься, мне-то все можно сказать, ты же знаешь: я - могила.
Альгис рассмеялся.
- Нет, Дусь, ты - не могила, ты - мавзолей. Вон, как сохранилась!
Дуся поддержала его своим раскатистым заразительным смехом, каким могут смеяться лишь деревенские уроженки, вскормленные теплым парным молоком и чистым деревенским воздухом.
- Ох! Уморил! Мавзолей!..
Но, когда она успокоилась, то с грустью посмотрела на Альгиса и со вздохом сказала:
- Значит, потеряла веру Дуся. А раньше все мне доверял, - и обидчиво поджала губы.
- Да нет, Дусь. Я ничего от тебя не скрываю. Просто не все вспоминать хочется.
- А ты расскажи, что хочется. Семья-то у тебя есть?
- Нет.
- Что так бобылем и живешь? - ахнула Дуся.
- Ну почему же, была жена, да разошлись наши пути-дороги.
- А детки?
- Своих нет. Но мне ее дети, как родные.
- Далеко они?
- Кто?
- Ну, детки эти. Да что я все из тебя вытягиваю! И о них вспоминать неохота?
Альгис усмехнулся.
- Это уже не детки, а два здоровых лба, по семнадцать лет им, школу в этом году закончили, поступили в институт.
- Они что - близнецы?
- Да, близнецы. Хорошие, умные ребята. Жили с матерью в Твери, а в институт поступили у меня в Питере. Пока в общежитии будут жить, меня не хотят стеснять, а там посмотрим.
- Куда посмотрим?
- Может, квартирку им куплю.
- Ба! Да ты никак богатый?!
- По чьим меркам судить: для кого богатый, а для кого и нищий.
- Ну, нищие квартиры не покупают...
- Есть такие нищие, что и квартиры, и машины, и дачи покупают.
- Слыхала, слыхала, по телевизору показывали... Ну, ладно... - Дуся, как-то замялась. - Ты мне вот что скажи. Я тут лет десять назад Светку встретила, - Альгис напрягся, - как раз перед ее отъездом...
- Куда?
- Да она замуж за еврея вышла и в Израиль уехала.
"Эх, все от меня сбежали: один - в могилу, другая - в Израиль..." - крякнул с сожалением Альгис.
Дуся это заметила.
- Ты что? Встретиться с ней хотел?
- Да уж, хотел... должок один вернуть...
Дуся подозрительно на него посмотрела, но расспрашивать не стала.
- Я вот к чему веду, - продолжила она. - Светка мне сказала, что тебя еще в восемьдесят первом в Афганистане убили. Откуда она такое могла взять?
- Был я там, но, как видишь, живой.
- Так тебя, что тогда, ранили? или в плен попал?
- В восемьдесят первом на мне еще не было ни одной царапины, все пули мимо меня летели, и в плен я не попадал, сам в плен брал.
- С чего же она взяла?
- Да видно, похоронить спешила...
Дуся опять подозрительно на него посмотрела, но опять промолчала.
- А что, письма оттуда, из Афганистана, писать нельзя было?
- Почему?
- Это я спрашиваю: почему? - строго посмотрела она на Альгиса. - Ладно, мне, чужой тетке, не писал, но девку-то свою чего мучил? Коль разлюбил, так и написал бы ей. Ты раньше парень честный был, что - война тебя испортила?
Сердце Альгиса замерло, он даже глаза закрыл, как закружилась у него голова.
- Это ты о ком?
- А ты уж и не помнишь? - спросила Дуся, заглядывая ему в глаза, и вдруг споткнулась на полуслове, увидев в них черную тоску.
- Сыночка, Альгис, что тогда случилось? Расскажи, не держи в себе, - и она подлила ему в стопку вина.
Он молча выпил, одним махом, как водку. Зажал руками голову и, не глядя на Дусю, начал свое повествование с самого начала: с похорон матери, рассказал о первом прощальном письме Марго (тут Дуся его перебила вопросом: "Так чего же ты мне его не отдал?" - "Не было тебя тогда дома, а я ждать не мог - спешил"), рассказал о других письмах, о письме Светки, о своей клятве - не возвращаться в город и забыть Марго.
- И ты поверил? Этой лицемерке, змее подколодной поверил? Какой же ты наивный дурак! - и она легонько шлепнула его по лбу.
- Дурак, Дуся, дурак! Я ведь только недавно, совсем на днях, понял, как меня провели...
Он собрался налить себе еще вина, но графинчик оказался пустой. Дуся спохватилась:
- Я сейчас. Еще налью.
Через минуту она уже торопилась с полным графином, вытирая его полотенцем, быстренько налила ему полную стопку и себе глоточек, выпила.
- А теперь меня послушай, - заговорила она, поглаживая Альгиса по голове, как малого ребенка. - Да. Тебя провели. И письма перехватывали, и мерзость эту сочинили, а еще Маргаритину мать в могилу свели и ее саму из города выжили.
- Знаю.
- Откуда?
- Старушка одна рассказала, которая мне тебя помогла найти.
- Что за старушка? Да, ладно. Я к чему говорю. Не знаю, как Светке живется на святой-то земле с ее черной душонкой, думаю, бог и ее накажет. А отчима он уже наказал и за мать твою, и за тебя, и за Маргариту, и за мать ее, и за всех, кого он в жизни обижал. Я тебе скажу, как он умирал. Плохо умирал. В больнице, без родных и близких (Светка к тому времени уже укатила), в страшных муках. Сначала ему морфий кололи, но потом и он не помогал. Целый год он так мучался, на его месте другой бы давно не выдержал, а он все жил. Пролежни у него по всему телу были да такие, что страшно было смотреть: живое мясо, постепенно гниющее. Чего у него было, не знаю, но только гнил он заживо, а не умирал. К нему уж и священника приводили, а он зенками засверкал и зашипел, говорить уже не мог, а все в сознании был. Это мне санитарка знакомая рассказывала. Постоянно за ним ухаживать никто не соглашался - не выдерживали, дежурили по очереди. Однажды, когда Анна дежурила, знакомая моя, я к нему прошла, своими глазами все увидела. Он на меня вытаращился, вижу, что узнал. Я ему и говорю: "Это тебе наказанье за Антонину, за Альгиса, за Веру, мать Маргариты!" А он сначала зашипел, захрипел, а потом слеза из глаза выкатилась. А я говорю: "Покайся, попроси у них прощения, иначе после этого ада в тот попадешь непременно". И ушла. Он что-то мычал мне в след, но я не обернулась. Вскоре он умер. Хоронить его было некому, любовницам он не нужен был, им только деньги его были нужны, которые он наворовал, потому похороны организовало новое начальство заводское. Хоронили его в закрытом гробу, на похороны, кроме любопытных, никто не пришел. Так что, наказал его бог и за тебя, и за мать твою, и за всех остальных. Давай помянем всех хороших людей, а его поминать не будем: он не раскаялся, он в аду.