– Кто?
– Титий…
Посейдон сплюнул сквозь зубы, пробормотал что-то изощренное.
Родной противник, можно сказать. Один из тысячников Крона, известный лживостью и вероломством. Не раз сталкивались с ним во время военных стычек, и плоды этих столкновений – мои разбитые мечи, расколотые щиты, тела солдат, а иногда и раны – у меня или Посейдона.
Кажется, в день того, первого проигрыша Черногривый получил копьем в бок именно от него.
– Непонятно, как он на него наткнулся. Судьба какая-то, что тут скажешь… Титий, видно, понял не сразу. Сначала просто хотел повеселиться. Может, развлечься с красивым мальчиком. Вот только…
Вот только мы так и не научили красивого, простодушного мальчика быть не мальчиком. То есть, молчать.
А Титий, несмотря на то, что он титан, не настолько простодушен, чтобы пропустить мимо ушей знакомое до боли имя – Офиотавр…
Резануло под веками мимолетным прозрением. Титан – щербатый, грузный, недоверчиво ухмыляется, поигрывая секирой.
– Это какой Офиотавр? Сын Геи, что ли?
И распахиваются в радостном недоумении глаза-колокольчики безобидного барашка:
– Да, моя мама – Гея-Земля… а откуда вы знаете?
– Я опомнился… – младший ронял слова, понурив голову. – Прибыл туда, когда Титий собирался отправляться на Офрис к Крону. Схватка была короткой: он отступил, я забрал мальчика. Но было поздно. Титий выпытал из Офиотавра все – от момента его рождения до… все.
С хриплым криком распростерлась у ног нашего маленького идола Ата – решила, что игра сильнее страха.
Нет, она играет и страх тоже. Вон – воет о том, что гореть деревням и вдоветь женщинам…
– Крон знает о нашем обмане. Он начнет войну.
Мудрым считают не того, кто первым понимает – того, кто первым произносит вслух. Афина успела за века снискать себе славу мудрой, Метиду с ней даже в сравнение не ставят.
Посейдон перенес вес с одной ноги на другую, но ничего не сказал.
Крон знает о нашем обмане. Потому что если мы держали рядом с собой Офиотавра и не воспользовались шансом – значит, шанса и не было.
Он начнет войну – к которой мы едва ли готовы.
Надсадно, на одной ноте скорбела богиня обмана на полу: драла свой пеплос[3], расшитый лживыми улыбками. Когда заканчивается такая игра – можно дать себе волю и поскорбеть.
– Встань и утихни, – велел я, и Ата умолкла с недовольным видом. – Твоя игра не закончилась.
– Так ведь если Крон… – начал Жеребец удивленно.
– Крон знает – но не союзники.
Побледнела Афина, переводя серые глаза с истерзанного тела сына Геи на своего дядю, Черного Лавагета. Что ты хочешь спросить, мудрая дочь Зевса? Верна ли твоя догадка о том, что я собираюсь заканчивать начатое? И после того как жизнь юного Офиотавра оборвалась?
Еще как собираюсь. Мудрой быть недостаточно, дочь Зевса. Хочешь воевать – учись быть еще и безжалостной.
Ата поднималась, деловито оправляя на себе пеплос. Недовольно осматривала фибулу, оторванную в пылу притворных стенаний.
Глаза богини обмана алчно поблескивали.
– Вы хотите создать какую-то историю, Неумолимый?
Я перевел взгляд на Зевса. Тот кивнул.
– Да. Хотим создать историю.
* * *
Пламя было живым. То заходилось в буйном танце, дрыгалось, как хмельное, распускало по ветру оранжевые и алые косы, то вдруг наливалось лиловым и начинало раскачиваться медленно и угрожающе, как копейщик, готовящийся к броску. Пламя слизывало благовонное масло с сосновых поленьев – смаковало по капельке, каждой новой искрой подтверждая: угощение удалось на славу.
«А Зевс послал своего вестника – орла, ему ведь и птицы покорны! Титий уже и огонь жертвенный развел, и все приготовил – вот тут-то орел у него тело Офиотавра и выкрал… из-под носа, можно сказать!»
«О-о, слава кроноборцу! От чего избавил…»
Ата знает свое дело. Зевса славят не только союзники – и те, кто колебался ранее. Пламя безумствовало, опьяненное ароматом масел и сухой сосны. Язычки метало, словно море – брызги в час прибоя. Огонь настойчиво хотел подарить каждому свою частицу: плясал, отражаясь, в кольцах зевсовых кудрей, брызгал искрами на гиматий Посейдона…
Обегал меня – на панцире черной бронзы не очень-то отразишься.
Тело Офиотавра не желало гореть – хранило спокойствие и неподвижность внутри диковинного живого цветка. Тело хотело к матери-Земле, назад, туда, откуда вышло, и даже невыносимый жар костра не мог стереть с лица юного мертвеца вопрос.
«Почему вы так со мной?»