Когда я три года сидел без работы после «Сибириады», он мне сопереживал. Тогда я принял решение уйти из кинематографа. У меня были хорошие отношения с Анатолием Васильевичем Эфросом. Нас еще до ВГИКа познакомил Рубен Вартапетов, а после «Похождений графа Невзорова» я понял, что в кино мне делать нечего. Кинорежиссурой после «Невзорова» я смог заняться только спустя пять лет. Все сценарии, которые я предлагал, мне запрещали. Я поделился с режиссером своими невзгодами. Анатолий Васильевич хотел взять меня в штат Театра на Малой Бронной как актера, ну и, учитывая, что я с режиссерским образованием, планировал помогать мне, чтобы я запускался еще и как режиссер.
Однажды вечером мы с Кареном Шахназаровым сидели в ресторане Дома кино, и я Карену исповедался, рассказал о своем намерении уйти из кинематографа. Тогда Карен (я считаю это проявлением настоящей человеческой дружбы) сказал:
– Зачем тебе уходить? Ты способный режиссер и актер.
И Карен пошел, как мне кажется, на большой риск (это было с его стороны просто безумием), чтобы меня оставить в кинематографе – он спросил:
– А сыграешь у меня? Я сейчас запустился с фильмом «Мы из джаза».
Это был второй фильм Карена. Я переживал, потому что его первый фильм по пьесе Л. Зорина «Добряки» холодно встретило руководство, хотя, на мой взгляд, фильм был очень интересный. Карен тоже волновался, получится ли второй фильм – да еще и музыкальный. Тогда после «Веселых ребят» музыкальных фильмов вообще не снимали. Уже после Карена мюзиклы снова вошли в моду. Карен очень рисковал, и я это понимал, поэтому отказался от его предложения:
– Карен, извини, я совсем не музыкальный человек. В моей деревне с джазом и по сей день напряженка – так что я отказываюсь.
И Карен пошел на хитрость:
– Саш, приехал твой друг Боря Брондуков из Киева на кинопробы, а партнеров нет – подыграй ему.
Я потом уже узнал от Бори Брондукова, что его утвердили без кинопроб. На пробах мы играли этюд не по сценарию. Мы с Борей хулиганили: он изображал игру на саксофоне, а я, держась за его плечи, подтанцовывал, ходил вокруг него, какие-то хохмы бросал. Карен хохотал, сидя за камерой. Оказывается, мы импровизировали, а Карен тихонько оператору Владимиру Карловичу Шевцику дал указание снимать только меня, потому что Брондуков-то уже был утвержден. Такой заговор был «против», то есть «за» меня.
Карен эти кинопробы показал художественному совету, меня утвердили. Он звонит и назначает встречу. Мы опять встречаемся в Доме кино, и Карен говорит:
– Саш, тебя утвердили, и я не знаю, что делать. Если ты откажешься, то меня перед худсоветом выставишь в нехорошем свете. Зархи скажет, что молодая режиссура утверждает одного, а снимает другого. Ты меня не подводи.
(Тогда на всех худсоветах присутствовал режиссер Александр Григорьевич Зархи, который почему-то был настроен категорически против молодых режиссеров.)
Я говорю:
– Карен, да ты с ума сошел, у меня же нет музыкального слуха! Я никогда не играл ни на банджо, ни на трубе. Степ в жизни не станцую. Мне, как говорится, медведь на ухо наступил.
– Саш, не подведи. Я тебе дам хороших учителей.
Я согласился. И действительно, учителей он мне дал прекрасных.
Ковырялочка
Алексей Андреевич Быстров, преподаватель эстрадно-циркового училища, обучал меня степу, а именно – чечетке. Когда мы познакомились, я Быстрову сразу сказал, что у меня нет слуха. Он спросил:
– А ковырялочку в пионерском лагере ты танцевал?
– Да я и в пионерском лагере-то никогда не был.
Тогда он стал показывать мне самые элементарные движения и добился, что я научился их повторять. Потом у него из этих вот «ковырялочек» получился рисунок степа, его он со мной и изучал. Мы с ним работали месяца два, с самого начала подготовительного периода. Это был удивительный педагог – именно педагог.
Уроки музыки
На банджо меня учил играть Алексей Кузнецов – замечательный гитарист, гениальный музыкант, лауреат многих международных конкурсов. Он играл, кажется, на всех струнных инструментах.
Видимо, ни Карен Шахназаров, ни Александр Бородянский, автор сценария, не знали, что такое банджо 1920-х годов, потому что в сценарии была такая ремарка: «Степа Грушко, жонглируя банджо, выходит на сцену, лихо отбивая степ». Когда Кузнецов дал мне в руки банджо 20-х годов – это оказался тяжеленный инструмент. Как выяснилось, в его деревянной деке находится мраморная плитка. Как этой гирей жонглировать? Я потом подшучивал над Кареном, когда просил его подержать этот инструмент. Он, видимо, когда писал сценарий, думал о современном банджо из пластика.