— Сволочь он, тот друг! — возмутилась Катя.
— Ничуть! Он правильно сделал! Ведь предлагал мне замуж, но я отказалась.
— Почему?
— Не любила его. Опустела душа.
— Зачем же отдала честь?
— Зато свою природу уважила. Она потребовала, значит, созрела. А честь, чего она стоит, если на Алимов напарывается. Я ни о чем не жалею. И дед, узнав, не ругал. Сказал, что мне виднее как собой распорядиться.
— Но он живой? — спросила Дашка.
— Все время в больнице лежал. А когда выписали, опять запил. Врачи сказали, что в этом режиме долго не протянет. Но мне уже безразлично, отгорела. А теперь даже смешно, кого любила и за что? После него только флиртую, никого не пускаю в сердце и душу. И семью не хочу заводить. Если решусь, то рожу для себя ребенка и буду растить своей радостью. Мужик мне не нужен. С ним только морока и заботы. А жизнь и без того короткая. Выучусь, вернусь в деревню, буду там работать врачом. С моей родней в нашем доме, хоть троих вырастим. Зато никто их не обидит, и вырастут людьми, получив в приданое чистую душу и хрен такой, чтоб не краснеть перед девками, что мужичьего нет. Не надо богатства. Его с собой не заберешь на тот свет, а вот добрую память о прожитом, пусть сберегут и ничего по пути не растеряют, — умолкла Юлька, глянув в темноту за окно.
— Жаль, досадно, что годы потеряны бездарно. Столько встречались, ждала его, и все мимо.
— Но у меня не лучше твоего получилось, — вздохнула Анжела.
— Да на тебя мужики косяками западают, что могло случиться? — изумилась Дашка.
— Понимаешь, я с детства влюбчивой росла. Вот такая натура. Едва от горшка отошла, а уже в мальчишек влюбляться начала. Сразу троих любила и страдала по каждому. А как ревновала! Если они к другой девчонке подходили, я сразу в драку лезла. Если не могла достать чтоб ударить, то кусалась за все что попало. Одного за задницу так прихватила, с месяц на нее сесть не мог. А я радовалась, зато ни к одной девчонке не подошел и меня, как цепную собаку, обходил. В натуре боялся ровно огня. Иного палкой колотила, чтоб никому кроме меня внимания не уделял. Мальчишки долго не понимали, с чего такая борзая расту А я чем старше, тем свирепее становилась. Оно и понятно, я в семье старшей росла. И как везде, младшим все вниманье уделялось. Им лучший кусок перепадал, больше заботы, ласки, мне лишь крохи, остатки тепла. А порою вовсе забывали даже по голове погладить. Зато все поджопники и оплеухи мне перепадали. Младших редко наказывали. Во всем, как всегда виноват старший. За всякое упущенье и недогляд с меня спрашивали. Потому злою росла и считала себя самой несчастной. Только отец меня не бил. Жалел по своему, понимал.
— Он тоже старшим рос? — спросила Юлька
— Ему еще хуже досталось. Единственным рос. На него все заботы свалили. А пожалеть и понять его вовсе некому было. Один рос.
— А почему так?
— Да кто их разберет, моя бабка, не рожала больше. Так вот только отец понимал меня. Сам рос, добра не видя, и я в дефиците тепла жила. Когда на меня жаловались соседи за своих пацанов, папка их успокаивал:
— Пусть сами дети разберутся. Мы им только помешаем. И наша израстется, все пройдет и наладится. Они сто раз помирятся, а мы в дураках останемся. Нам за них не жить…
— Конечно, мальчишкам дома запрещали со мною дружить. Ну, как бы не так! Я с тем не соглашалась. Стоило какому-то пацану пройти мимо, не заметив меня, я стреляла в него из рогатки, кидала камни и обзывала по-всякому, — вспоминала Анжелка.
— Ну и стерва! — передернул плечами Мишка и, подвинувшись, дал место Лянке, не глядя, автоматически положил ей руку на плечо. Девчонка замерла от счастья.
— Росла я диковатой, непохожей на своих ровесниц. Те уже наряжались как куклы, а я в материнских обносках ходила. Да и где было взять на всех? Деревенские заработки известны каждому. Ну а кто из мальчишек обратит внимание на замухрышку? Конечно, смотрели на нарядных и красивых. Я к ним не относилась. Вот так до пятого класса росла, а потом закатила истерику дома, почему обо мне не заботятся и не считают за девчонку? Все дело в том, что тогда мне очень понравился один мальчишка. Мы с ним за одной партой сидели, и он даже не поворачивался ко мне. Смотрел на ту, какая впереди сидела. То за косы ее дернет, то за плечо схватит. Как я люто ей завидовала! Уж как ни пыталась переключить его внимание на себя, ничего не получалось, он не обращал внимание. А дома, после истерики, что-то поняли и стали одевать меня. Я уже приходила в школу прилично одетой и перестала приставать к мальчишкам, зная, что теперь они меня сами заметят. Так оно и случилось. Пусть не сразу, но все ж стала замечать на себе взгляды ребят постарше. Ох, и радовало это. Значит, не уродина, чего-то стою. В седьмом классе стала получать записки. Нарочно раскладывала их на парте и открыто читала, чтобы и мой сосед Арсен видел. Но тот не замечал. Я толкала его, придиралась по всяким пустякам, но бесполезно. Какое зло меня разбирало. Он даже не хотел читать записки, какие получала от ребят. Ох, и бесило его равнодушие, места себе не находила. И только в девятом классе заметил меня. Устал терпеть, да как врезал мне по башке парой учебников, я и отключилась, сознание потеряла. Все перепугались, Арсен больше других. А что если насмерть? Он от страха заплакал, склонился надо мной так близко и просит: