— Вот так и дед мой говорит, что бабе сначала поверить нужно, уж потом полюбить. Он у нас не без наворотов! Его бабка с войны ждала. А он ее все равно к каждому барану ревновал. Хотя сам не промах. В деревне со всеми бабами перемаргивался. А с бабки какой спрос? Она все время при доме, по хозяйству крутится. Всегда лоб в поту, а жопа в мыле. Чего ее ревновать. Но стоит ей надеть новый фартук или тапки, дед уже за дверь выглядывает. Не ждет ли какой лысый перец нашу бабку за сараем.
— По себе судит! — усмехнулась Катя.
— А тебя отец ревновал? — спросил Мишка мать.
— Еще как! Даже когда ты родился, все равно к каждому столбу! Не смей прикасаться! Вот таким он был с самой молодости. Когда ухаживал за мной, все круги вокруг нарезал. Придет бывало на танцы, ни с кем другим не смей даже поговорить. Охраной моей был. Помню, Коленьку Сергеева увидела, мальчишку из нашего детдома. Мы обнялись с ним, разговариваем, Хасан стоит рядом, с лица почернел. Глаза, как у волка, зелеными огнями горят. Целую неделю на меня злился, как посмела с чужим человеком так тепло и долго говорить! А когда к нему в дом приехали, меня за калитку месяцами не выпускали, хотя повода не было. Не к кому было ревновать. Даже с работы приходил встречать, чтоб не приведись в какого-нибудь родителя не влюбилась. Дико мне это казалось, особо поначалу. А женщины, что в садике работали, завидовали жутко и говорили:
— Счастливая ты, Каражан! Вон как тебя Хасан любит!
— Только ненадолго хватило его любви. Когда беда со мною случилась, не только разлюбил, предал, а и опаскудел все прожитое, втоптал в грязь, и бросил нас с сыном. Еще в больнице сказал мне, что не заберет к себе домой, что не нужна ему жена-калека. И добавил:
— Уж лучше б сразу насмерть переехал бы поезд. Глядишь, детям нормальную пенсию за тебя платили.
Мишка, услышав такое, выскочил из кухни, побледнев, взял сигарету, вышел во двор покурить на скамейке в темноте и одиночестве. Но посидеть одному долго не довелось.
Сторож хлебного магазина подошел вскоре. Сел рядом, попросил закурить. Его одиночество припекло, а тут можно словом перекинуться, поговорить по душам:
— Чего с дому выскочил? Как свой цветник без догляду бросил? Иль места на куренье не дали шалашовки?
— Стал бы их спрашивать? Просто на свежий воздух вышел подышать. А и они не шалашовки. Все как одна студентки. Будущие медики. Учатся. У них в будущем году уже практика. В больницах станут работать, таких как ты лечить.
— А меня нынче единая могила выправит. Чего хочешь, уже семь десятков стукнуло. Троих своих старух схоронил. Пора и мне к им собираться. Не то зажился вовсе. Нынче оно и неплохо, а ноги уже подводят. Ходить так резво как раньше, уж не могу. И в руках сил не стало. Это славно, что нынче у меня квартира с удобствами, да еще на первом этаже. Подниматься высоко не надо. Ногу поставил на ступеньку и уже дома. Чуть спина прихватила, я к батарее притулюсь, а через полчаса как огурчик, зеленый и весь в прыщах. А ты знаешь, Мишка, благоустроенная квартира— целое сокровище. Ко мне, не гляди, что старый, еще бабы просятся. Ей-ей, ни бабки, а бабы, много младше меня! — хохотнул дед.
— Не веришь? А зря! — вытер слезящиеся глаза и, хрипло откашлявшись, продолжил:
— Вчерась одна заявилась. Из себя ладная. Сама нарядная и давай ко мне в бабы, в хозяйки проситься. Мол и стирать, и стряпать, и убирать буду, только возьми меня. Опекуншей иль в жены прими, не пожалеешь. Я и спроси ее, кто ты и откуда на мою голову свалилась? Она и рассказала. Но много умолчала про себя. А я про ее историю знал доподлинно. Эта баба вышла взамуж, а потом мужика в тюрьму законопатила. Но не знала, что у того сын имелся от первого брака — прямой наследник. Выкинул он енту сучару, сам стал жить. А когда отец возвернулся, сын опять ушел к матери, а та баба все ищет нового лопуха. Но со мной ей не подвезло.
— Сегодняшние женщины — не прежние, — вздохнул Мишка с сожаленьем. И вдруг внезапно вспомнилось усталые глаза, бледное лицо женщины, работавшей напротив уже почти год. Он не знал ее имени, никогда не общался с нею. Знал, что она его коллега — ревизор и больше ничего. Он даже не взглянул в ее сторону ни разу. Она его не интересовала. Понятно, что женщина была старше Мишки. О чем с нею говорить, что могло быть общего? Но вот вспомнил, что когда он зверски уставал и белый лист бумаги казался черным, падала ручка из руки, а глаза ничего не видели, перед ним появлялась чашка кофе. Кто его сделал и поставил перед ним, парень не задумывался. Он пил его, смакуя, мелкими глотками и отдыхал, приходил в себя. А уже через полчаса снова брался за работу. Усталость как рукой сняло. Так было и вчера, и сегодня.