Во взгляде Женевьевы, устремленном на Артура, полыхнуло что-то похожее на ненависть. Этот взгляд пронял Артура, и он хлопнул себя по боку.
— Хорошо, — сказал Артур. — Я согласен устроить перерыв.
Тут раздался голос словно ниоткуда:
— Думаю, ей следует ответить на заданный вопрос сейчас. Это сказал Ларри.
Все повернулись к нему. Руки секретаря замерли над клавиатурой стенографа, он не знал, записывать ли это вмешательство полицейского. Мюриэл уставилась на Старчека так гневно, что Артур удивился, как она еще его не ударила.
— Заставь ее ответить, — сказал Ларри Мюриэл.
Они несколько секунд смотрели друг на друга, Артур видел, что это некое испытание верности. Потом Мюриэл смягчилась.
— Хорошо, — сказала Мюриэл. — Отвечайте.
— Я думаю, это все бессмысленно, — сказала Женевьева. — Девочкам уже ничто не поможет. И теперь, после показаний Эрно, ничего не установить наверняка.
— Вы уклоняетесь от ответа, — сказала Мюриэл. — Отвечайте на заданный вопрос. Знаете вы что-нибудь, способное помочь установить личность человека, сказавшего, что убьет Луизу Ремарди?
— Это мой вопрос, — сказал Артур. — Я его снимаю.
Он не понимал, что делает, кроме того, что интуитивно всеми силами противостоит Мюриэл.
— А я его вновь задаю, — сказала она.
— Сейчас не твоя очередь, — возразил Артур. — И мы решили устроить перерыв.
— Давайте закончим, — сказала Мюриэл. По ходу этого краткого эпизода она не сводила взгляда с Женевьевы, казалось, способной только отвечать ей взглядом, несмотря на выступившие слезы.
— Вы не спрашивали, знала ли я его, — сказала она Мюриэл. — Вы спросили, назвался ли он. Нет, не назвался. Но я видела его раньше. В аэропорту. И теперь знаю его фамилию.
Женевьева повернулась к Артуру, и по необычайной серьезности ее больших карих глаз он внезапно понял значение этих предостерегающих взглядов и всю меру своей глупости.
— То был ваш клиент, — проговорила она. — Мистер Гэндолф. Это он сказал, что убьет Луизу.
Часть третья
Решение
25
29 июня 2001 года
Это он
Артуру очень хотелось покинуть контору Стернов в одиночестве, но, пока он ждал лифта, подошли Мюриэл с Ларри. Все трое стояли в неловком молчании перед узорчатыми медными дверцами. В конце концов Мюриэл что-то сказала о подаче в апелляционный суд ходатайства об отказе, но у Артура не было желания отвечать или даже слушать. Подошла первая кабина, и он пропустил их вперед.
Через несколько минут Артур был уже у выхода из здания, где козырек из стекла и стали создавал укрытие от внезапного летнего ливня. Взглянув на небо, он вышел на дождь и, пройдя больше квартала, обнаружил, что промок. Шмыгнул в подъезд другого большого здания, потом через минуту, вновь охваченный беспокойными мыслями, опять пустился в путь по дождю. Ему нужно было вернуться в контору. Рассказать все Памеле. Он чувствовал голод, усталость и позыв справить малую нужду. Однако под струями дождя не мог думать ни о чем, кроме последнего ответа миссис Каррьере. Ваш клиент. Мистер Гэндолф. Он мысленно твердил и твердил эти слова до отвращения, пока не осознал необходимость принять очевидное и найти сухое место. Потом, через несколько минут, отчаянно ускорил шаг, словно в другом месте ее показание могло означать нечто иное.
Ромми теперь уже существовал в его сознании только как невиновный бедняга — а он сам, что еще более важно, как доблестный защитник великого правого дела. Если Ромми виновен, то мир Артура становился мрачным местом, где ему незачем больше жить. Жизнь опять будет только напряженной работой и обязанностями.
В конце концов Артур оказался перед магазином Мортона. Уже дошедший до отчаяния, он вошел, собираясь поискать туалет, но внутри сразу же подумал о Джиллиан, заметив боковым зрением что-то напоминающее ее рыжие волосы. Подойдя к прилавку с косметикой, он не увидел ее. Решил, что ему померещилось, но Джиллиан, задвинув нижние ящики, внезапно встала перед ним во весь рост.
— Артур.
Джиллиан попятилась.
— Это он, — сказал Артур. — Я подумал, тебе следует знать. Мюриэл разболтает всем. Но это он.
— Кто?
— Мой клиент. Ромми. Он виновен.
Джиллиан вышла через дверцу в прилавке. Взяла Артура под локоть, будто заблудившегося ребенка.
— Как это понять — «он виновен»?
Артур описал допрос Женевьевы.
— Я сейчас не способен ни в чем разбираться, — сказал он. — Мозг словно побывал в микроволновке. Где тут у вас туалет?
Джиллиан крикнула другой продавщице, что устраивает перерыв, и повела его, предложив подержать портфель. Сказала, что в подвале находится кафе и она будет ждать его там.
Несколько минут спустя Артур, надеясь успокоиться, стал рассматривать себя в зеркале над раковинами. Пряди мокрых волос липли ко лбу и в ярком свете люминесцентных ламп напоминали чернильные потеки. Плечи серого пиджака почернели от влаги. Неудивительно, что Джиллиан отпрянула, увидев его. Он выглядел вылезшим из канавы бродягой.
Выйдя, Артур позвонил Памеле, кратко объяснил, что дела хуже некуда. Потом спустился по эскалатору в небольшое кафе. Мортон недавно открыл ее в подвале как дополнительный соблазн для покупательниц подольше задерживаться в магазине. Сегодня эта уловка действовала превосходно. Хотя обеденное время давно кончилось, большинство столиков были заняты пережидавшими ливень женщинами, поставившими сумки для покупок на сиденья рядом с собой.
Джиллиан сидела в нескольких футах от входа спиной к нему, докуривая сигарету. Вид ее слегка оттек Артура от потрясения, вызванного миссис Каррьере. Несмотря на усиливающиеся озноб и смятение, Джиллиан по-прежнему пробуждала в нем волнение и желание. Но он не мог отрицать, что она отчасти достигла поставленной цели своим откровением, когда они виделись последний раз. Его преследовало видение одержимой девушки-подростка, прижигающей сигаретами свою плоть. Он зрительно представлял ее, очень бледную, исхудалую, подносящую огонек к чувствительному месту под мышкой. И при этом сохраняющую серьезное выражение лица, несмотря на боль и едкий запах собственной горелой плоти.
Возвратясь теперь, этот образ заставил Артура остановиться. Он знал себя как носителя постоянно неудовлетворенных мечтаний. Но этот вечный юноша таился под обликом мужчины, которым он стал после тридцати лет. Не ребенка и не дурака. Человека, начавшего учиться на своих ошибках, а не повторяющего их до бесконечности. Способного не только обуздывать свои желания, но даже забывать о них. Последние две недели, глядя из кабинета на реку, чтобы отвлечься от работы, он думал о Джиллиан. Да, сердце его переполнялось. Да, он анализировал разговоры с нею, перемешивал их озорными вставками, которые выдумывал благодаря пылкой фантазии. Но потом возникало осознание серьезного риска, и пульс замедлялся. Желания были знакомы ему хорошо, но разочарований он страшился.
Развод причинил ему мучительные страдания. Но женился он на Марии главным образом потому, что она согласилась выйти за него. Она была очень хорошенькой. И полной жизни. А он был темпераментным, страстным. Но за сорок прожитых вместе дней у него ни разу не возникло ощущения, что он ее хоть сколько-то понимает. Он не мог приучить ее закрывать дверь туалета или получать удовольствие от большинства американских блюд. Откуда было знать ему, как трудно объяснить свое поведение женщине, выросшей без телевизора, имевшей смутное представление о Ричарде Никсоне, не говоря уж о Фарра Фосетте или кубике Рубика?
Каждое мгновение несло в себе неожиданность, особенно последнее, когда Мария сказала, что уходит от него к соотечественнику. И надо же — к кровельщику.
— Как можешь ты так просто бросить меня, — спросил он, — разрушить нашу жизнь?
— Это? — ответила с акцентом она. — Это не жизнь.
Тогда ему было тяжело. Но Джиллиан, которой он домогался так одержимо, хоть и весьма глупо, представляла собой гораздо большую опасность, чем Мария. В этом мире у него почти ничего не было. Но существовало его Я — его хрупкая душа. Скомпрометированная женщина, до того нестойкая перед соблазнами, что могла предаться пьянству, преступности, кровосмесительной любви и еще бог весть чему, была непредсказуема, как Сьюзен. Он сказал ей, что не боится ее. Это было впечатляюще и безрассудно. Потом понял, что сказанное не совсем правда. В конце дня, когда он отворачивался от письменного стола к оранжевым бликам на поверхности реки, мысль о Джиллиан приносила холодное понимание того, как любовь может обернуться катастрофой.