– Да не рассказывайте мне о большинстве! На что они надеются? И как раз большинство-то и не носит этих дурацких масок! Напяливают на бороду, когда их заставляют, а потом выбрасывают. И дышат, и сопят друг на друга… А наше «идеальное государство» полагается на идеальную сознательность своего плебса. Цивилизация… Президент не спешит объявлять чрезвычайное положение, а правительство не хочет вводить нормальный карантин. «Бюджеты треснут»… Сочиняют какие-то бредовые полумеры – самоизоляция, режим повышенной готовности и тэ дэ и тэ пэ, и дыр и пыр… Но по Ти-Ви я всё чаще слышу слово «карантин».
– Извините, но мне лучше известно, что есть бред. Продолжайте, пожалуйста.
– О'кей. Так вот… Вы спрашивали, чем я хуже? А я ничем не хуже и не лучше! Такая же тварь, как и все остальные. Но они живут себе на авось, а я давно уже понял, что мы все просто сдохнем! С нашими-то недокарантинами, масочками-перчаточками и прочими «сан-эпид-потреб-позорами». А всё, что могут посоветовать наши ЗОЖные «мениздры» – «сидите дома и мойте руки!» С мылом или без мыла – все умрут. И кто куда отправится – не так уж и важно. Никто. У нас. Ни с чем. Не справится…
– Нет, вы меня неправильно поняли! Я имел в виду, что они справляются эмоционально! Да, многие легкомысленны и небрежны, а кто-то несколько наивен. Но пандемия – это ещё не конец света. А вы – не последний человек на Земле. Мы же это уже обсуждали.
– Мы – последние поколения, доктор. Уйдём ли мы сейчас или через иное «завтра» – ни здесь, ни там нас ничего не ждёт.
– Но если так, то почему бы не прожить остаток жизни по полной программе? Каждый день, как последний?
– В самоизоляции? Да уж… Урезанная программка. Или вы предлагаете мне уподобляться тем дикарям, которым в башку ударили вседозволенность и безнаказанность?! Которые днём носятся на своих машинах, а ночью орут под окнами? Нет уж! Лучше тихо сдохнуть.
– Знаете, ваш пессимизм меня всё больше пугает. Чувствую, что вы пока рассказали мне далеко не всё. Вы ведь ещё не раз срывались – в том числе и в Новочекинском диспансере. Предупреждаю: если мы не сможем победить проблему вдвоём, то мне придётся написать соответствующее заключение и подумать о вашей госпитализации в такой стационар, где Новочекинск будет вспоминаться вам как дом отдыха. Вы не представляете, что такое «последняя инстанция»!
– Доктор, не пугайтесь и не пугайте. И не утруждайте себя! У вас же и без того – и пациентов, и бумаг… И я не так уж и безнадёжен.
– Посмотрим… Ну а пока соблюдайте и продлевайте свой «мораторий». И маску не забывайте! А то ничего не получится. Если ведёте дневник – так держать! Как будете готовы поделиться – милости прошу! Но вы имеете право на личную тайну, поэтому не настаиваю. В любом случае, жду вас через неделю!
– Спасибо, доктор. До свидания.
– До свидания!
…
[Стоп]
***
«Суицидальные мысли свидетельствуют о подавленной неудовлетворённости, которой ты стесняешься сам и в которой стесняешься признаться. В такой ситуации, отказываясь от квалифицированной психиатрической помощи, ты выражаешь недоверие государственной медицине и здравоохранению. А убив себя, ты отбираешь у государства демографическую, трудовую и служебную единицу. Поэтому самоубийство – не лучше убийства. Более того, убивая себя, ты подаёшь дурной пример».
Самого человека судят заочно, а наказывают посмертно. Во всех приговорах, выносимых в отношении самоубийц, фигурирует зловещее слово «забвение». Из всех документов и архивов принудительно изымаются любые свидетельства жизни и какой-либо деятельности приговорённого. А все люди, имевшие сколь угодно лично-доверительный контакт с ним, бесследно исчезают. Теперь при малейших признаках депрессии и самоповреждения принято сдавать своих ненадёжных домочадцев «компетентным людям» – на лечение, воспитание и попечение. Пока ещё не поздно… И это уже не столько забота о «ближнем своём», сколько опасение за «себя самого». В любом случае, «если родные стены, домашний очаг и семейные традиции больше не воодушевляют, не помогают жить и трудиться, плодиться и размножаться – значит, дом проклят, а жильцы его – на грани грехопадения». Поэтому дом нужно регулярно «проветривать».
Неприкосновенность жилища и частной жизни превратилась в «зашторничество». Конечно, на первый взгляд, поправка весьма образная. Но однажды из всех магазинов вдруг, действительно, пропали шторы. Возможно, это было как-то связано с минувшим коронавирусным кризисом, но не исключено, что именно поправки прямо повлияли на доступный потребительский ассортимент – ведь шторы стали своего рода преступным символом. В первые дни после Третьего «Референдума» прошёл массовый флешмоб: народ с радостью выносил свои шторы на улицу и бросал в костёр – в знак открытости, гостеприимности и соседской солидарности. Во имя «малой соборности, с которой начинается соборность вселенская»… Поначалу «ходить в гости» было просто «модно», а потом это стало традицией. «Раз КАРАНТИН сняли – значит и бояться нечего!» Так появилось негласное правило: «И днём, и ночью держи двери открытыми – мало ли, кто заглянет». Впрочем, с дверьми всё было более-менее спокойно, ведь любые ключи открывали любые замки. Переживать нужно было не за двери, а за окна, потому что кто-то понял поправку чересчур буквально. Те «подозрительные личности», которые по какой-то причине сами не избавились от своих штор, просыпались ночью от запаха дыма и обнаруживали их подожжёнными… Как последнее предупреждение или знак внимания. А соседская ли это была дружина, или кто повыше и пополномочнее, никто не выяснял. И полицию звать стеснялись: чай сами виноваты… Тогда-то и прекратилась продажа «штор классических», а государственные фабрики стали наращивать производство прозрачных занавесок.