— Не буду я звонить! Надоело ради тебя людей беспокоить. Ты один в целом свете, что ли?
— Толя, — Точилин похлопал эксперта по плечу. — Не забуду.
— Знаю я, как ты «не забудешь»! — сказал Толя, тем не менее, поднимая трубку телефона. — Умотаешь в свой Новгород, и поминай, как звали!
Его помощник, отключив камеру, спросил:
— Я свободен? Можно сворачиваться?
Точилин повернулся к нему.
— Нет. Поедешь с нами. И фотоаппарат захвати.
В морге сонный, раздраженный паталогоанатом откинул простыню.
Быстров выругался.
Мертвый, уже начавший разлагаться Нестеров смотрел в потолок черными ямами глазниц, в которых застыло выражение ужаса.
— Где глаза?! — заорал Точилин.
— Где-где, — сказал паталогоанатом. — В Караганде. Ну че, закрывать?
Точилин подскочил к Быстрову.
— Вова, ты снимки с места преступления видел?
— Копии, — ответил Быстров. — Они же у тебя должны быть. Тебе не передавали?
— Нет. Они остались у Стеклова.
— Ты ему не звонил?
— Я не могу до него дозвониться. Он в отпуске. Материалы вовремя не подготовил. Ты скажи, на фотографии глаза у Нестерова были на месте?
— Да я не помню… Да, были. Точно, были.
— Э, — подал голос помощник эксперта. — Мне-то че делать?
— Снимай его, — Точилин указал на труп. — Со всех ракурсов.
Пожав плечами, молодой человек снял с шеи фотоаппарат. Начал настраивать объектив.
Точилин позвонил Инне. Через час она приехала — всклокоченная, ошеломленная.
— Что такое, господа? — спросила она, входя в мертвецкую. Поморщилась. — О, как мило!
Точилин взял ее за руку, отвел к стальной постели, на которой лежало, накрытое простыней, тело дяди.
Снова отогнули простыню. Инна побледнела, отпрянула.
— Видите? — сказал Точилин.
Инна потрясенно кивнула.
— Что вы можете сказать по этому поводу? — спросил Быстров. — Как вы это объясните?
Инна, переводя взгляд с одного на другого, покачала головой.
— Я не знаю, — сказала она.
Глава 11. Разлученные смертью
Артем поднимался по лестнице на четвертый этаж, наслаждаясь ощущением легкости в каждом члене своего сильного, крупного тела.
Восемь часов он с напарником развешивал на крючьях свиные туши, а потом заворачивал их в целлофановые мантии, но чувствовал себя бодрым и свежим. Наверное, все дело в обволакивающим утробу цеха запахе сырого мяса. Да и тяжелый дух крови пьянит.
К тому же мысли об Оле снимали всякую усталость.
Они поженились четыре месяца назад, и до сих пор Артем не имел повода жаловаться. Стерва она, конечно, порядочная. Работает воспитательницей в детском саду, и каждый вечер выливает на голову любимого мужа свою злобу. Все дети у нее тормоза, а родители — «самые настоящие уроды». Но тело у нее отличное.
На лестничной клетке третьего этажа Артему пришлось отвлечься от своих радостных мыслей, поскольку он оказался в полной темноте. Лампочка разбита. И на четвертом этаже тоже. Матерясь, он нащупал перила и начал медленно подниматься по ступенькам.
В памяти всплыло жалкое лицо старика, ветерана Великой Отечественной. Олиного отца. Артем невольно усмехнулся. Ловко все-таки они его тогда из хаты выжили. Артем намекнул Оле, что старикан им мешает. Сначала не хотел прописывать любимого своей дочки в квартире. Сам Артем жилья не имел. После смерти матери квартира родителей должна была достаться ему. Но в завещании старая карга записала жилплощадь на старшего брата Артема, который заботился о матери в последние ее дни, пока младший сын пил и гулял. Так что прописка в квартире Оли была бы очень кстати. Оля давила и давила, и старик-таки сдался. Потом оказалось, что втроем жить в двухкомнатке весьма сложно. Особенно сложно заниматься сексом, когда за стенкой хрипит и кашляет старик. Да еще регулярно зовет дочь — дай да подай ему капли, мазь или микстуру. Бесит!
И они ему устроили темную по всем правилам. Оля потом сваливала вину на Артема, но тот видел, что и ей доставляло удовольствие мучить старика. Нет ничего лучше, чем издеваться над тем, кто заведомо слабее тебя. Риска никакого, а сколько веселья! И беззащитность жертвы, ее жалкие попытки защититься, ее бессильные жалобы еще больше злят и распаляют. После издевательств над стариком они с Олей с двойным пылом предавались любви. Ведь во имя любви все и делалось, а значит, стыдиться им нечего. Дорогу молодым!
Особенно смешной был момент, когда Оля подозвала старика к столу. Конфликт тогда еще только разгорался, и старикан не чуял подвоха. Обрадовано приковылял к столу, где в тарелке дымился наваристый борщ. Ел да нахваливал, какой вкусный борщ да какая у него славная дочка. А потом Оля схватила грязную кухонную тряпку и начала хлестать старика по лицу. Артем стоял у стены и хохотал — такое у старика было ошеломленное, по-детски обиженное лицо. А Оля, распаляясь, била все сильнее, и лицо ее все больше ожесточалось, черты лица заострились, как у хищного зверя. Наконец, старик не выдержал и заплакал. А Оля, визгливо хохоча, показывала на старика пальцем. А потом вдруг с нечеловеческой злобой закричала: «Что ты ноешь? Веди себя как мужчина!»
В тот момент Артем на миг почувствовал страх. Эта красивая фраза не вязалась с общей нелепостью ситуации, а Оля произнесла ее с такой серьезностью, будто и не замечала нелепости.
Но в целом момент был очень веселый. Уж, казалось бы, что страшного — ну бьют тебя тряпкой. Не кувалдой же! Однако, в том и смех, что человек, которого хлещут по лицу грязной тряпкой, выглядит еще более жалкой жертвой, еще более унижен. Потому что не может защититься. Это была мысль Артема, до которой он дошел своим умом — неважно, как на тебя нападают, главное, что вообще нападают. Кто нападает, по-любому в выигрыше, а защищающийся во всяком случае будет выглядеть нелепо.
Ну, ему-то бояться нечего. Он умеет добиться своего. Потому что он настоящий мужчина. И наконец-то встретил настоящую женщину.
В потемках он, матерясь, несколько минут пытался попасть ключом в замочную скважину. Наконец вставил ключ, и на губах его расцвела улыбка предвкушения.
Но в прихожей его никто не встретил, и в квартире царила непривычная тишина. Артем ощутил раздражение.
Переодевшись в спортивные штаны и мятую серую футболку, он заглянул на кухню. Поднимая крышки пустых кастрюль, ощутил, как раздражение превращается в черную ярость. К его приходу ничего не приготовлено. Вот и вся благодарность ему за то, что он целый день пахал как проклятый, зарабатывая деньги на семью?
Ладно. У Оли еще есть шанс заслужить прощение. Если она очень хорошо постарается, может, Артем не изобьет ее до полусмерти.
Оля частенько выводила его из себя, и тогда они начинали драться, а потом всю ночь бурно «примирялись». Эта девочка была не из тех, что любят нежности. Оля любила, когда ей скручивали руки, били, обзывали и унижали, а потом грубо имели по-собачьи. И во многих случаях специально дразнила Артема, чтобы спровоцировать его на агрессию.
Будем надеяться, теперь тот самый случай, думал Артем, отправляясь в спальню. Может, вечер еще закончится на мажорной ноте.
Одного взгляда на жену Артему хватило, чтобы понять, что его планам на сегодняшний вечер не суждено сбыться.
Оля сидела на супружеской кровати, стиснув в руках подол домашнего халата, и плакала. Косметики на ее лице не было. Черты лица заострились, а обращенные на Артема глазки казались маленькими и злыми.
Скрывая раздражение, Артем сел рядом, обнял жену.
— Что случилось?
Оля, всхлипнув, прижалась к нему.
— Мне страшно. Я чувствую, скоро с нами случится что-то плохое.
— Что за глупости!
Оля слегка раздраженно взглянула на мужа.
— Нет, не глупости! Я знаю.
— Да откуда ты можешь знать? — Артему захотелось ей врезать, но он сдерживался и даже умудрялся говорить спокойным тоном.
— Мне в последнюю неделю все время снится один и тот же сон. Я стою на лестничной площадке у нашей квартиры, а внизу у лестницы лежит он.