Анюта Серова была слаба на передок, женщина, согласно народной молве, дня не могла прожить без мужика. Под пышной грудью поварихи скрывалось любвеобильное сердце, способное любить, но только на короткий срок. Высмотрев в толпе голодных очередную жертву, Анюта заводила мужчину в сытый рай с заднего входа, закармливала до одурения, не забывая подлить стаканчик-другой водки. В конце рабочего дня она приводила счастливчика к себе домой, оставляла жить на обильных харчах несколько дней, самое большее на неделю, после чего бесцеремонно выбрасывала выжатого, покачивающегося на дрожащих ногах, словно ощипанный петух, отверженного любовника в сопровождении мятой трехрублевки для поддержания тонуса на ближайшее время. В тот же день Анюта вылавливала у дверей столовой новую жертву.
Никита продолжил свой рассказ, обмахиваясь соломенной шляпой как веером.
– Анюта, завидев коробку в моих руках, необычайно живо заинтересовалась содержанием. Ну, я так небрежно отвечаю на расспросы, часы, мол, немецкие, графа Клодта фон Югенсбурга, лично подаренные ему царем.
– Покажи товар, – сказала повариха неожиданно требовательным голосом.
– С каких пор ты антиквариатом интересуешься?
– Мне подарочек требуется особенный, чтобы впечатление произвести. Жорик мой, он из интеллигентов, умный жуть, как начинает говорить, ни хрена не понятно, матюгается словами иностранными, по квартире расхаживает в трусах, но при галстуке поверх майки, на вид дохляк, зато в постели, словно верблюд в пустыне, имеет меня сутками без еды и воды.
Круглые глаза Анюты покрылись дымовой завесой, прямо как при корабельном маневре. Плотоядная медуза пухлыми пальцами схватила меня за рукав.
– Боюсь, Никита, бросит он меня, втюрилась я, дура такая, в профессора. День рождения у Жорика завтра, поэтому мне подарок нужен особенный, не дешевка какая-нибудь.
– Ей-богу, не могу, Анюта, я уже обещал часы одному клиенту, между нами говоря, скупердяй жуткий, словно Плюшкин, торгуется за каждую копейку.
– Ты меня не первый день знаешь. За ценой не постою, говори сколько…
Я закатил глаза, словно дилемма передо мной не меньше чем открытие новой звезды. В общем, повариха уплатила, не торгуясь, триста рублей.
В машине воцарилась тишина, каждый из пассажиров переваривал в уме заработок.
– Неплохой навар, – заключил Станислав, – непонятно, с чего вдруг она так раскошелилась.
Никита широко улыбнулся и нахлобучил шляпу на голову.
– Ларчик просто открывается. За день до нашей встречи, пока Анюта варила борщи, я поймал этого самого Жорика, чистой воды проходимец с видом ученого из института сортирных дел, сунул верблюду поллитровку и червонец для укрепления знаний по «Капиталу».
В Ленинград троица приехала под вечер, заночевали в гостинице, а с утра пораньше отправились по оговоренному адресу.
Матвей почти не спал всю ночь, крутился в кровати, обдумывая варианты. Денег хватало с избытком, проблема состояла в пересылке крупной суммы за границу. По обвинению в валютных махинациях можно было сесть в тюрьму даже за один доллар, а в данном случае речь шла о больших деньгах. Потребуется большая осторожность, никому нельзя доверять, даже жене.
Валентина Зубова, владелица тайного сокровища, проживала в стандартной коммунальной квартире их четырех комнат, в которой, кроме нее, теснились еще две семьи. До революции квартира принадлежала ее отцу, Василию Зубову. Мастер более десяти лет работал под руководством Генрика Вигстрёма, главного художника-миниатюриста фирмы Фаберже.
Жизнь прошлась по Валентине колесом времени, впиваясь в тело беспощадными шипами, до крови. Сразу после революции в квартиру подселили две рабочих семьи. Молодой муж, исчезнув в Гражданскую, оставил ее с животом, в тридцать седьмом году она попала под чистку, шестнадцатилетнего сына воспитывала тетка. В сорок первом году Василий, названый в честь деда, ушел на фронт и, согласно официальному извещению, «пропал без вести». Реабилитированная в пятьдесят четвертом году Валентина годами пыталась выяснить судьбу сына в надежде, что тот остался в живых, пока не получила радостную весть.
Трое мужчин и седоволосая женщина сидели в маленькой комнате, обставленной простенькой мебелью, если не считать массивного стула с позолоченными кривыми ножками, вырезные подлокотники завершали змеиные головы, высокую спинку украшал цветной, с поблекшими от времени красками герб, обрамленный в яйцевидную рамку, гармонирующую с пурпуровой обивкой.
– Стул-то откуда? – кивнул Станислав, не пытаясь скрыть профессионального интереса.