– Начальничек уставился на меня глазками, две красные точки на лице снеговика, зрачки бегают, прощупывают морское дно в поисках подводной лодки. Позвольте уединиться, товарищ начальник, на предмет разговора личного, говорю манерным голосом, хрипловато-пониженным. – Актриса выпрямилась перед Анатолием, в одной руке сигарета, в другой – невидимое пальто, переброшенное через руку, на ногах туфли вместо обуви казенной, сохраненные непонятно каким образом. – Начальничек вспотел от напряжения мысленного, не каждый день ему такое счастье подваливает. Достал из брюк платок носовой, промокнул лоб, покрытый каплями, словно роса на утренней траве, кашлянул легонько и говорит: «Отведите заключенную в мою канцелярию для уточнения личных данных». После «уточнения личных данных» я прожила в лагере почти пять лет как королева шантеклера, жена неофициальная. Начальник, бедолага, по слухам, спился после разлуки со мной. Конечно, была у него жена законная и двое детей, но меня это не интересовало, я одно знала: пока ему даю – жить буду как в раю. На праздники сидит голубчик мой с супругой в первом ряду, а я на сцене выступаю, то монолог прочту, то стихи в полный голос декламирую, а иногда и песню исполню, он мне жест условный подает, я сразу после номера своего к нему в кабинет, а он там уже меня ждет не дождется, дрожит от нетерпения, так я ему минет быстренько сделаю, он после этого прямо цветет, целоваться лезет, деньги сует… Потом пришел другой начальник, с ним было то же самое. Передавали меня, как эстафетную палочку, из рук в руки…
Неожиданный монолог прервал приход Фимы.
– Беда, что делать будем, не уехать нам, – запричитал глава семьи истерическим голосом прямо с порога, – придется идти в ОВИР и забрать обратно документы. Безобразие – требовать деньги за учебу, мы им ничего не должны, оплатили за все сполна.
Выяснилось, что правительство решило взимать деньги за высшее и среднее образование с выезжающих за границу на постоянное местожительство.
– Представляете, за университет десять тысяч рублей, институт семь, училище – вроде бы пять и так далее. Значит нам надо уплатить за меня – техникум, Кира – два года театрального института, Роза – четыре года университета… – Он подсчитал в уме, морща лоб и загибая пальцы на обеих руках: – Получается примерно пятнадцать тысяч рублей. Даже если одолжить, не приложу ума у кого, у меня и знакомых нет с такими деньгами, в основном по работе с зарплатой в девяносто рублей.
Фима долго разражался по поводу неожиданной напасти, но сочувствия и совета, как поступить дальше, со стороны слушателей не получил.
Израиль. 2017 год
Алон
Военный участок на территории кладбища Кирьят-Шауль, расположенного в северной части Тель-Авива, постепенно заполнился знакомыми, сотрудниками по работе. Отдельной группкой стояли несколько молодых солдаток, служивших вместе с Авивой, одна из них держала в руках траурный венок. Знакомые и незнакомые люди подходили к Алону высказать соболезнование. Шимон с мокрыми глазами неуклюже обнял Алона и долго не отрывался от него.
Алон чувствовал себя одиноко, кроме него, из семьи больше никто не присутствовал: попытки дозвониться отцу в России остались безответными, мать в Англии, услышав печальную новость, перестала отвечать на повторные звонки, Кира прислала из Самарканда телеграмму с соболезнованиями. Орит врачи категорически отказались выпустить из больницы даже под присмотром медперсонала на два часа.
Похоронная процессия двинулась в сторону места захоронения, растянувшись по кладбищу змеиной лентой. Возле открытой могилы военный раввин затянул молитву «Эль мале рахамим», Алон прочитал кадиш, солдатка положила венок на свежую могилу, раздался тройной залп почетного караула. Минутную тишину нарушил громкий плач. Высокий мужчина в широкополой шляпе, одетый в странного покроя одежду и длинный плащ, несмотря на жаркую погоду, громко сморкался в носовой платок. Алон с удивлением узнал в нем Цвику, босса Орит.
Траурная церемония закончилась.
– Останусь еще немного, – Алон посмотрел на Шимона.
Старый приятель понятливо кивнул в ответ и ушел.
Алон вспомнил, как каждый вечер приходил к девочке пожелать «спокойной ночи». Авива всегда просила поцеловать ее на ночь: «Папа, – капризно просила она, играя на отцовских чувствах, – маму ты целуешь, а меня не хочешь». Девочка демонстративно поворачивалась к стене, изображая бескомпромиссную обиду. Алон пытался повернуть ее к себе легким щекотанием, поглаживаниями, уговорами, но девочка не поддавалась. Тогда он громко говорил: «Лайла тов», демонстративно стучал ногами по полу, изображая топот удаляющихся шагов и замирал. Дочка разворачивалась, как ежик, свернувшийся в клубок, при виде замершего отца с ликующим криком «аба» протягивала руки навстречу поцелую. Многолетней традиции пришел конец, когда Орит отметила, что у девочки проступают груди, поэтому пора прекращать детские игры.