– Например, выиграть в «Спортлото», – предложил Рябинин.
Анатолий отрицательно покачал головой:
– В таком случае нужно предъявить выигрышный билет, бывшая киноактриса и так смотрит на меня подозрительно. Невыносимая особа, курит беспрерывно, пьет какую-то гадость, несколько раз мне предлагала выпить с ней на брудершафт.
Ритм настольной классической музыки перешел в боевой марш. Никитин решительно ударил ладонью по столу:
– Придется обратиться за помощью к твоей матери.
Тель-Авив. 2017 год
Алон
Алон позвонил Рут Шапиро.
– Мне нужна твоя помощь, Рут. Вчера на военном кладбище состоялась церемония открытия памятника Авиве. Люди подходят, обнимают, пожимают руки: твоя дочка была такая умная, красавица, талантливая, прими наши соболезнования. А мне очень плохо, тяжело дышать, с трудом нахожу нужные слова. Признаюсь, я не сплю ночами, не знаю, как себя вести, что делать дальше. У меня в голове не укладывается, как такое могло произойти, ведь мы с Орит были очень близки с самого детства. Я не верю в то, что она могла мне изменить.
– Как она?
– С ней невозможно разговаривать. Доктор Гольдфарб проводит курс лечения, но, как мне кажется, без особой надежды на выздоровление. Она ведет себя как маленький ребенок, капризничает, требует, чтобы ее кормили с ложечки. В компании тоже балаган, – продолжил Алон, – надо сдавать два срочных проекта, иностранные вкладчики угрожают судебным иском. К счастью, Шимон взял на себя почти все дела.
Рут не находила нужных слов, какие фразы могут подойти в данной ситуации, когда в одно мгновение жизнь разваливается как карточный домик. Люди, доведенные до отчаяния, способны на необдуманные поступки. Совсем недавно в одно из отделений социальной службы ворвался безработный мужчина. Угрожая пистолетом сотрудницам, потребовал, чтобы его семье выделили государственную квартиру, поскольку сам он не мог выплачивать месячную ренту. Захват закончился весьма печально. Спецподразделение по борьбе с террором ворвалось в помещение, одна из заложниц была ранена, а мужчину убили.
– Дай мне день-два подумать, – сказала она. – Я постараюсь выяснить, что и как. Признаюсь, такого случая в моей практике еще не было. Обещаю, все происходящее останется между нами. Как врачебная тайна. Пожалуйста, обратись к семейному врачу, тебе необходимо срочно принять успокаивающие лекарства.
– Я как котел с кипятком, внутри все бурлит, в любой момент могу взорваться, наделать глупости.
– Пару дней, – повторила Рут не совсем уверенно, – не больше.
Москва. 1973 год
Надежда Введенская
Надежда Введенская брезгливо осмотрела комнату с распиханными к стенам постелями, наваленными посередине картонными коробками, часть которых служила сиденьями, немытые окна, спертый воздух попахивал плесенью, сигаретным дымом и несвежей едой. На кровати сидела женщина в халате, черты лица которой показались Надежде смутно знакомыми. Облысевший мужчина в свитере сосредоточенно копался в одной из коробок. За письменным столом сидела девушка и испуганно смотрела на гостью.
Надежда осторожно села на край стула. Под пристальными взглядами людей, которые ей сразу не понравились, она чувствовала дискомфорт.
– Добрый день, – сказала она в пространство комнаты, стараясь ни на кого не смотреть. – Я мама Анатолия Введенского, вы с ним знакомы, я пришла к вам по его просьбе. Толя сказал, что вы уезжаете в Израиль. – При слове «Израиль» женщина нервно переплела пальцы рук. – Я не хочу, чтобы мой сын уезжал!
– Не хочешь и не надо, – отозвалась Кира, – мы здесь не для того, чтобы выслушивать крики твоей души, нам и без тебя тошно. Ты для чего пришла, тебя из КГБ сюда прислали?
– Никто меня не посылал, я сама пришла.
Фима подтер нос рукавом свитера и сказал извиняющимся голосом:
– Поймите, уважаемая, мы сидим на нервах уже несколько месяцев. После подачи заявления на выезд меня сразу уволили с работы, в университете дочку несколько раз вызывали в комитет комсомола, уговаривают оставаться в России. – Он искоса взглянул на Киру. – Жить нам практически не на что. Сами видите, какая обстановка в квартире.