Израиль. 1976 год
Кира и Мотке
Бывшая подруга Киры по лагерю прислала письмо с приглашением на свадьбу дочери в Хайфе, указала, как добираться до места торжества, и вложила двадцать лир на дорогу.
После того как жених разбил стакан под громкие крики «мазал тов», оркестр, состоящий исключительно из выходцев из России, заиграл «Хава Нагила», так же известную как «Семь сорок».
Кира выпила пару рюмок водки, захмелела, загрустила. Тоска по лучшей жизни пробежала по ней сороконожкой, нежно теребя нервные окончания. Она кивала в такт музыке, а в голове, словно кочевые племена по вольным степям, забродили воспоминания. Ей стало жалко себя, одинокую, никому не нужную, ни любви, ни мужика. Всплакнуть бы, да нельзя, свадьба все-таки, жених с невестой, родственники молодых, гости – все танцуют, веселятся от души, подруга вон как светится от счастья.
Кира не сразу поняла, что к ней обращаются. Мужчина в синей рубашке, выпущенной поверх темных брюк, говорил что-то на левантийском языке. Решив, что она не расслышала сказанное, повторил еще раз. Кира пожала плечами и вопросительно посмотрела на соседку по столу, молоденькую девушку в солдатской форме.
– Он вас приглашает танцевать, – перевела солдатка.
– Приглашает меня на танец? – удивилась Кира, рассматривая мужчину. – Скажи ему, что на свадьбу приходят в туфлях, а не в сандалиях, пиджаке и желательно в галстуке. Кроме того, как я с ним разговаривать буду, я ни слова не понимаю на иврите.
– Он говорит, что танцу слова не нужны, язык танца – это тело, глаза и руки.
Кира считала коренных израильтян примитивными, далекими от культуры людьми. В кинотеатрах курят, бросают мусор на пол, ставят ноги на сиденье автобуса (попробовали бы сделать такое «у нас»), по телевизору один канал, черно-белый, два музея на всю страну. Один раз ее вместе с группой олимов повезли на спектакль театра «Габима» в Тель-Авиве. Актеры играют вроде бы неплохо, но понятно почему – они дети выходцев из России, ученики школы Станиславского. Содержание спектакля она и так знает, в чеховских «Трех сестрах» сама когда-то играла, но режиссура оставляет желать лучшего. Больше всего Киру поразило простенькое фойе, убогость зала, никаких лож за барьерами, отделанными бархатом и позолотой, вместо массивных хрустальных люстр, сверкающих праздничными огнями, с десяток светильников в виде карманных фонарей отбрасывают свет на потолок.
Зато Кира влюбилась в арабские фильмы. Каждую пятницу после обеда она усаживалась у телевизора и с первой же сцены погружалась в мир страстей, измен, слез, трагедий. Титры на иврите она читала с трудом, сопереживала неразделенной любви героев под рыдания колоритной музыки, напоминающей завыванье озабоченных кошек в весенние ночи. Она выучила имена актеров, а иногда, оставаясь наедине, разыгрывала перед зеркалом сцены из фильмов.
– Мотке, – представился мужчина, затем перешел на английский: – My name is Motke.
Кира не сразу поняла, что партнер по танцу назвал свое имя. Мотке. Вечно у них имена звучат как прозвища или клички у домашних животных: Мики, Гили, Бенци, Тики.
Кира немного знала английский язык. «Знала» – громко сказано. Выученная в пятом классе фраза «My name is Kira, what are your name?» произносилась всегда с чувством превосходства над детьми низших классов, которым еще предстояло выучить триумфальную фразу.
– Май нейм из Кира, вот аре ёр нейм?
– Мотке, – мужчина понятливо улыбнулся.
Взяв Киру под руку, Мотке повел ее в центр танцевальной площадки, где топтались несколько пар, в основном молодых. Оркестр, закончив играть диско, плавно перешел на танго, давая возможность отдохнуть вспотевшей молодежи.
Кира уже давно, очень давно не танцевала, но навыки, приобретенные в молодости на занятиях в танцевальной студии, многократные повторы движений, изгибы тела, вращения, пока голова не закружится, безжалостные команды сухого, как тростник, балетмейстера, впитавшиеся в мышцы ног, инстинктивно сработали, как мотор машины после поворота стартового ключа.
Мотке не понял, каким образом русия взяла инициативу в свои руки и ноги, властной рукой повела его за собой, не давая опомниться, влево-вправо, вправо-влево, поворот, остановка, два шага в сторону, разворот…
Руководитель оркестра, низкорослый трубач с всклоченными волосами, поднял инструмент к потолку и протрубил начало новой музыкальной пьесы в ритме босса-нова, музыканты дружно напялили на голову пластиковые шляпы а-ля «Механический апельсин» и зашуршали маракасами.