– На свадьбу я попал совершенно случайно, – откровенно признался мошавник, вытирая уголки рта салфеткой. – Примерно раз в полгода я еду в Хайфский порт получать товар, запчасти для доильных аппаратов, детали моторов, иногда заказываю по каталогу мебель из Италии, я люблю подделки под Ренессанс, вычурные ножки стульев, парчовую обивку, аппликации на створках дверей. В тот день я задержался дольше обычного, балаган с накладными, документы куда-то запропастились, потом нашлись – не в первый раз.
Он порядком проголодался. В нижней части города располагаются забегаловки, ресторанчики, кофейни, все открыты почти круглые сутки, кстати, большинство принадлежит арабам. В первом же попавшемся заведении уселся за пластмассовый столик с алюминиевыми ножками, на плохо вытертой поверхности среди остатков еды разгуливали мухи, вентилятор на потолке едва разгонял липкую жару, время от времени заблудившийся комар с треском вспыхивал на спиралях подвешенной электрической печки с фиолетовой лампой. Молодой парнишка в нечистом переднике принес тарелку хумуса подозрительно коричневого цвета. И все вышесказанное не зажгло у него красную лампочку, вот здесь.
Мотке сокрушенно стукнул себя по лбу.
Кира подумала, что, оказывается, не все израильтяне такие бескультурные, как она себе представляла. И откуда у крестьянина (мошав рисовался в ее глазах не иначе, как колхоз) такие задатки, уж очень живо и наглядно, при помощи рук, он описал забегаловку.
– Мне принесли шаверму в пите… Шаверма – баранье мясо, которое жарится на вертеле, – объяснил Мотке на вопросительные взгляды женщин. – Когда мясо готово, длинным ножом срезаются тонкие кусочки баранины, вкладывают их в питу, туда же добавляют всякие специи, нарезанный салат и подают. Со скоростью голодной собаки я проглотил теплое мясо, запил чашечкой кофе, расплатился и уселся в машину. Не прошло и десяти минут, как я почувствовал очень неприятные позывы, мой живот стал интенсивно сдуваться и раздуваться, требуя быстрого освобождения от только что съеденной пищи. Как назло, я попал в пробку, черт дернул меня пересечь Хайфу в районе Кармеля. Два таксиста столкнулись на перекрестке, машут руками, как ветряные мельницы, водители гудят, а я чувствую, что если не доберусь в кратчайшее время до туалета, то будет мне, как говорится…
Мошавник покачал головой, кудри на бетховенской голове разлетелись в разные стороны.
– Да, неприятная ситуация, – согласилась Кира, дослушав перевод дочери.
– Точно, – поделилась опытом Роза, – как-то со мной нечто подобное случилось в автобусе, выйти невозможно, низ живота болит, газы рвутся на свободу, хуже не придумаешь. С тех пор перед каждой поездкой я отсиживаюсь в туалете.
– В городе куда можно пойти в туалет? – задал Мотке риторический вопрос.
Роза ответила деловито:
– Есть несколько вариантов: общественный туалет, туалет при гостинице, на центральной автобусной станции, я всегда хожу туда перед поездкой, в кинотеатре, при школе, университете, библиотеке.
– Добавь, в театре, – предложила Кира, – а проще всего в кусты.
Мотке проигнорировал последнее предложение.
– Все ваши предложения никуда не годятся. Вокруг, как назло, ни одной гостиницы, библиотекарши разошлись по домам, до автобусной станции далеко, а где найдешь кусты в центре города? К счастью, я увидел неоновую вывеску свадебного зала, буквы переливаются пастельными цветами, а у меня в животе третья мировая война. Я поспешно припарковал машину и, вращая задом, как танцовщица на бразильском карнавале, ворвался в здание. «Где туалет?! – прокричал я голосом страдальца. – Мне надо срочно в туалет!» Но не тут-то было. Здоровенный парень борцовского вида преградил мне дорогу.
– Посторонним входа нет, понял, папаша. – Он грубо пихнул меня в грудь, давая понять, что в следующий момент он выбросит меня за пределы ринга.
– Что же ты сделал? – спросила Роза.
– Я вынул чековую книжку из сумки, лихорадочно вписал не помню какую сумму, вложил чек в фирменный конверт с лого свадебного зала и бросил в щель металлического сейфа.
Кира терпеливо кивала, показывая всем видом, что все понимает. Ей начинал нравиться этот левант, немного грузноватый, с крупной головой, жесткими, опаленными солнцем, взъерошенными волосами, за что она мысленно прозвала его именем немецкого композитора.
Вечером того же дня Мотке укатил в свой мошав где-то там в Негеве. На листе бумаги, выдранном из блокнота, он нарисовал схему, как добираться: после перекрестка Кастина повернуть влево, продолжать километров десять, на разветвлении съехать на грунтовую дорогу, а оттуда уже рукой подать. Толстые пальцы Бетховена, покрытые кустами волос, уверенно владели карандашом, четкие линии, повороты, жирные точки. Кира заметила, что на правой руке мизинец обрублен наполовину. («Ребенком сунулся под электрическую пилу, а могло разрезать на две части, как в цирке, – объяснил он в один из ее визитов в мошав. – Это детали». ) Ты сойдешь на Кастина, там я тебя встречу.