«Почему я так нехорошо, неспокойно живу? – спросила себя Александра, глядя, как оранжевый в свете фонарей снег медленно порхает в оцепенелом безветрии. – Почему я не могу жить просто, как многие другие? Прошел день, и спасибо. Заработала немного денег… Попыталась нарисовать картину, перевести статью, что-то написать, меня ведь давно просят… Каталог к выставке составить… Получать от этого удовольствие, даже испытывать счастье – ведь я умела так жить прежде, совсем еще недавно, почему же сейчас все это кончилось? Я ничему не могу порадоваться от души, все какой-то червяк к сердцу присасывается… Вот, все эти люди, которые сейчас спешат мимо, – разве они настолько уж счастливее, спокойнее живут, богаче, веселее? А все же мне кажется именно так!»
Она вспомнила, как в детстве, в деревне, куда они с родителями ездили отдыхать и где снимали дом, за неимением дачи, старушка, мать хозяйки, долго разглядывала ее однажды, а потом загадочно произнесла: «Ты, девка, счастливая не будешь, ты вода каламутная!» Эти загадочные, наполовину непонятые слова напугали и озадачили десятилетнюю Сашу так, что она даже не решалась спросить кого-то из взрослых о значении слова «каламутная». После она узнала, что это значило всего-навсего «бурная», «буйная», то есть это можно было бы воспринять как комплимент своему живому, непокорному характеру. Но Саша уже тогда чутьем уловила звучавшее в голосе степенной старухи осуждение.
Женщина снова двинулась в путь, но теперь шла совсем уж не торопясь, удивляясь тому, что вдруг заспешила. Куда ей было торопиться? К кому спешить? Дома ждала лишь работа. Кошка бродила сама по себе.
Подруга явно жаждала уединения. Александра вдруг рассмеялась своим мыслям.
«Действительно, некуда торопиться, только изобретаешь поводы, чтобы скрыть от себя самой, что жизнь… не удалась? На чей-то взгляд – так. Даже почти на любой посторонний взгляд. Но для меня такая жизнь единственно возможна. Мне бы никто не поверил. Решили бы, что я не желаю вызывать жалость. Бывают старые девы, которые говорят гадости про мужчин и детей. Старые холостяки, утверждающие, что всему женскому полу место на панели или в колонии. Люди, маскирующие ненависть к обманувшей их жизни высказываниями из серии «зелен виноград». Вот и я отлично вписываюсь в эту категорию. Сорок лет. Два неудачных брака. Несколько профессий, в которых я примерно одинаково не преуспеваю – материально во всяком случае. Материально все вообще сложно. И детей нет и не будет. И вот я заявляю, что вполне счастлива и другой жизни себе не ищу. Кто мне поверит? Я сама в это едва верю…»
Уже в метро она спохватилась, что не взяла у Маргариты номер мобильного телефона. «Я ее привязала к мастерской, и придется ей сидеть в неведении, когда я вернусь!» Впрочем, беспокойство было неоправданным – задерживаться художница нигде не предполагала, все ее путешествие в больницу и обратно заняло бы примерно столько времени, на сколько она и отпросилась у Маргариты.
Затем Александра поймала себя на странности, когда вышла через две станции и отправилась к переходу на кольцевую линию. Она как-то вяло спросила себя, зачем делает такой маневр, ведь ближе и проще было бы проехать еще пару станций и затем уж пересесть на свою ветку. «А здесь две пересадки…»
В следующий миг, ступив на лестницу, Александра поняла, что едет на «Смоленскую». И это решение она приняла еще в палате, прощаясь с Эрделем, так и не сообщившим ей ни одной значимой детали. «Не в моих правилах оставлять вопросы без ответов, – говорила себе Александра, дивясь тому, как ловко обмануло ее подсознание, до последнего момента скрывавшее свою тактику. – А к тому же подобные вопросы. Опасные… Это как на авось протереть картину растворителем, не проверив толщину слоя лака, мазок, не попробовав состав, – вдруг да повезет и все само собой устроится лучшим образом? Опыт показывает, что на авось мне никогда не везет! А уж на этот раз рисковать подавно нельзя! Хотя Эрдель и темнил, речь идет о жизни и смерти, это я поняла!»