Александра стояла, притаившись, и слушала разговор двух мужчин на площадке второго этажа. Видеть ее они не могли, а того, что открылась и вновь затворилась дверь подъезда, явно не заметили, так были поглощены беседой.
– Так что ты решил, ну? – настойчиво, даже агрессивно и явно уже не впервые спрашивал один. По голосу Александра безошибочно определила, что мужчина нетрезв.
Собеседник ответил не сразу. До художницы донеслось шарканье подошв по полу, затем скрип колесика неисправной зажигалки. Только потом прозвучал ленивый и негромкий голос. Александре пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова:
– Пока мать не согласна, ничего не будет. Что ты горячку порешь!
– Ты сам знаешь что! – яростно ответил импульсивный собеседник. – Как будто впервые слышишь? Мне деньги нужны были вчера!
– Это твои проблемы, не мои, – по-прежнему хладнокровно ответил второй.
– Не расплачусь – начнутся общие проблемы! Придется мне продавать свою долю квартиры, что ты тогда запоешь?!
– Урод! – Невозмутимый оппонент даже ругался без всякого озлобления. Ему как будто было лень проявлять эмоции. – Всегда был уродом…
– Поговори с ней сейчас же, убеди, что ждать нечего! – Теперь агрессивно настроенный собеседник сменил тон на плаксивый. Он уже не настаивал, а умолял: – Ты сможешь! Что тебе стоит?! Ей уже все равно!
– Я что, всю жизнь буду с тобой нянчиться? – неожиданно визгливо ответил ему оппонент. Он тоже перешел на повышенные тона. – За каким это бесом, хотелось бы знать?! Ты мне жизнь сломать решил, заодно уж со своей?!
– Гад… – с подвыванием произнес истеричный. – Гад проклятый, ты что же, бросишь меня подыхать из-за каких-то паршивых грошей…
Сообразив, что эти двое представляют куда больше опасности друг для друга, чем для нее, Александра стала подниматься по лестнице. Завидев ее, мужчины смолкли и повернулись к ней одновременно. Даже при тусклом освещении Александра заметила, что одеты оба вполне прилично и на бродяг или прочих маргиналов, которыми богаты арбатские окрестности, не похожи.
Мужчины молча посторонились, чтобы разминуться с ней на узенькой, в два шага шириной, площадке. Александра поднялась на площадку второго этажа, оглядела таблички на дверях. «Сюда!» Увидев нужный номер, она снова взглянула на мужчин. Они, не двигаясь, выжидающе смотрели на нее. Александра подняла руку, чтобы позвонить, но не успела этого сделать.
– Звонок не работает, – сказал один из наблюдателей.
– Да? – Александра в замешательстве опустила руку. Она собралась было постучать, но ее смущало пристальное внимание мужчин, буквально стерегущих глазами малейшее ее движение. Внезапно она догадалась: – Вы не из этой квартиры?
– Из этой, а что вам нужно?
– Я к Тихоновой Елене Вячеславовне.
Последовала пауза. Мужчины обменялись взглядами, значения которых Александра не поняла, хотя и следила за их лицами внимательно. Что в них промелькнуло? Испуг, недоверие, настороженность? В этих взглядах был страх, Александра не сомневалась. Но чем она могла напугать двоих взрослых мужчин?
– К ней можно? – спросила она, когда молчание стало ее особенно тяготить.
– Она болеет, – хрипло вымолвил тот, который заговорил с ней первым. Второй молчал. Судя по всему, именно он устроил истерику и все еще не пришел в себя.
– Знаю, потому и пришла.
– Зачем она вам? – Мужчина пожал плечами, и это движение вдруг показалось Александре искусственным, дурно сыгранным. – Она лежит с температурой, мы к ней только врача пускаем.
– Но я пришла от ее старого друга! – Художница постаралась вложить в свой голос всю доступную ей от природы силу убеждения. – Мне обязательно нужно ее увидеть!
– А кто вас послал?
Она хотела произнести «Эрдель», но с изумлением и ужасом услышала собственный голос, произносящий все так же напористо:
– Воронов!
Это был один из тех моментов, которых Александра очень боялась. Подсознание на какую-то секунду брало верх над рассудком, но эта секунда решала многое, и порой самым роковым образом. Она уже успела осознать, что предпочла переменить имя, чтобы в случае каких-то неприятностей не поставить под удар Эрделя. Воронову было уже все равно, а старыми друзьями Тихоновой были оба коллекционера. Но это не уменьшило шокирующего эффекта, который она сама испытала от своей внезапной лжи.
Мужчины тоже были, видимо, потрясены. Изумленное молчание свидетельствовало об этом выразительнее любых вопросов. Наконец тот, кто говорил с нею изначально, осторожно осведомился: