– Не могу представить, чтобы такой человек, как ты, таскал с собой штык, – вырвалось у Опалина. – Извини… Они называют тебя Щеголем – по-моему, никому другому это прозвище так бы не подошло, как тебе…
– Обычно я держу оружие в машине, – сказал Авилов, усмехаясь.
– А! Что ж ты мне тогда заявил, что ты не убийца?
– А ты поверил? Я же понятия не имел, можно ли тебе доверять.
– Откуда у тебя карточка Лариона? Та, которую ты оставил на трупе Ярцева?
– Он моих родителей убил. И всю мою семью. Вот оттуда.
Опалин увидел выражение лица собеседника, и слова застыли у него на губах.
– Я бы, знаешь, пустил себе пулю в лоб, – продолжал игрок, дергая ртом, – но надежда! Надежда не дала сдохнуть. Знаешь, я верил, как последний дурак, что однажды смогу его найти и отплатить за все. Потом его арестовали, все газеты писали, что его расстреляют… Но его только посадили. Потом я свалился с тифом, а когда очухался, узнал, что его отпустили. Тут мне снова захотелось застрелиться. У тебя когда-нибудь бывало такое, что ты чувствовал несправедливость… не то что не повезло или деньги потерял… а такую, когда земля из-под ног уходит и мир рушится?
Опалин дернул щекой.
– Бывало, – ответил он коротко.
– Ну вот, ты меня поймешь, – Авилов полез за папиросами, рассыпал коробку, чертыхнулся и стал подбирать с пола упавшее. – Черт, я не думал, что на меня это так подействует. Надо было мне вчера поехать с тобой, но я не мог – никак не мог. Вдвоем мы бы с тобой все сделали как надо, и Стрелка бы дождались. А теперь…
Ах, вот из-за чего он так переживает.
– Слушай, как только у меня будут новости насчет Стрелка, я тебе позвоню, – пообещал Опалин. – У него только два человека осталось. Поезд он ограбить не сможет. Податься ему особо некуда. Соньку в больнице охраняют, выкрасть ее не получится. Правда, он может попытаться сбежать за границу. Но если за дело возьмутся чекисты, он долго не пробегает.
– Я бы не был так уверен, – ответил Авилов сквозь зубы, бросив коробку с папиросами на стол. – Стрелок уже столько раз уходил от всех… – Он поглядел на часы, которые тикали почти бесшумно. – Ладно, мне сейчас надо тренироваться. Если я вдруг что о нем услышу – позвоню тебе.
Опалин сказал, что теперь он чаще будет на работе, чем дома, и объяснил, как дозвониться до него или как оставить сообщение дежурному. Игрок проводил его до выхода и запер за ним дверь.
Глава 26
Крик
– Бруно, – объявил Опалин, едва вернувшись в здание угрозыска в Большом Гнездниковском переулке, – нам надо что-то предпринять насчет Лизы.
– Какой Лизы? – машинально спросил немец, рассовывавший по карманам впечатляющий запас оружия, который он таскал с собой; впрочем, Келлер тотчас же сообразил, о ком идет речь. – Ты о дочери Евлахова, что ли?
– Ну. Она одна у него осталась. Я боюсь, что она следующая.
– И?
– Надо как-то… не знаю. Охранять ее. Следить за ней.
– Чудно, – одобрил немец. – Вот ты этим и займись.
– Почему я?
– Ты же это предложил, – ответил шкафоподобный человек с неумолимой немецкой логикой.
– А ты? – возмутился Опалин.
– А я еду в Виндавку, сменять одного из наших. Пока.
– Они не сунутся в Виндавку, – сказал Иван, насупившись. – Раз вчера не вернулись, сегодня и подавно.
– Возможно. Но может объявиться кто-нибудь из их дружков. Пока дело у нас не забрали, надо его делать. Я пошел.
И он исчез за дверью, оставив Опалина в самом скверном расположении духа. Подумав немного, он прошел в свой кабинет, снял трубку и попросил соединить его с квартирой, в которой жили Евлаховы и Прокудины.
Ему не повезло: трубку на другом конце провода подняла Вера Федоровна, мать Нади.
– Вы не знаете, где сейчас Лиза?
– Конечно, знаю. Она в школе.
Опалин мысленно выругал себя за недогадливость.
– А с Надей можно поговорить? – спросил он.
– Ну вот, – удовлетворенно сказала собеседница, – с этого и надо было начинать… Подождите, пожалуйста.
Иван нахмурился. Ему не нравилось обращение Веры Федоровны – она вела себя так, словно все знала наперед и видела его насквозь. Он не выносил женщин с такой манерой, потому что обычно она сопровождалась куда менее приятными вещами – высокомерием и завуалированной агрессией.