— Я возьму домой очерк о судостроителях. — Она раскрыла папку с авторскими материалами. — Творение квелое, но все же есть, за что уцепиться. В набор отправлю утром. А вы, Женя, с утра займитесь административным зданием лесозаготовительного комбината. Это будет самое красивое здание в Рочегодске, расскажите о нем читателям. Постарайтесь до обеда сделать репортаж.
— Не знаю, успею ли, — проворчал Ивкович. Он не переносил приказного тона, но выразить неудовольствие в полный голос не посмел, чувствуя себя виноватым.
Дина промолчала.
— Если не успеете, сдайте в секретариат свой портрет, Женечка, — съехидничал Энтин. — Портрет такого красавца мужчины, несомненно, украсит газетную полосу.
— Поновей что-нибудь придумайте, — посоветовал Ивкович.
Зазвонил телефон, Дина сняла трубку, услышала негромкий глуховатый голос:
— Здравствуйте, Дина Александровна. Вас беспокоит ТЭЦ-два...
Но еще до того, как услышала фамилию, Дина уже знала, что это Белозеров, — по голосу, по волнению, которое передалось ей. Боясь выдать себя, она ответила с нарочитой сухостью:
— Как же, помню. Слушаю вас.
Наверное, она перестаралась. Его голос тоже вдруг словно высох:
— Простите, мне показалось, что вы были искренни, когда предлагали помощь в случае затруднений. Видимо, я ошибся...
— Нет, нет, что вы! — не дав ему договорить, воскликнула Дина. Она испугалась, что он положит трубку, и для нее потеряло значение то, что о ней могли подумать Энтин и Ивкович. — Я сделаю все! — с горячностью пообещала она. — Мне надо к вам приехать?
— Не знаю... Пожалуй, нет, — ответил он неуверенно. — Но я хотел бы посоветоваться с вами.
— Может быть, вы приедете в редакцию? — предложила она. Если Энтин и Ивкович что-то заподозрили, то ее приглашение должно было погасить их любопытство.
— Хорошо, — согласился Белозеров. — Но я могу только после работы. Не поздно?
— Я завтра дежурю, так что, пожалуйста, можете приехать завтра, когда вам будет удобно.
Поздней ночью, кончив править очерк, Дина тихонько открыла дверь в спальню, в темноте сняла в гардеробе свои летние платья и, вернувшись на цыпочках в гостиную, разложила их на диване, обдумывая, какое из них надеть завтра. «А сделаю-ка я себя лет на двадцать! — подумала Дина, останавливаясь на «мини», которое в Рочегодске было редкостью. — И еще надо зайти в парикмахерскую — времени перед дежурством хватит».
Дина поставила утюг и погладила платье. Вернувшись в гостиную, она села на диван и вдруг подумала, что все это — ее сборы, ее радости и волнения — страшно нелепо и не нужно ни ей и никому на свете. Вот она сидит в просторной, хорошо обставленной комнате, за дверью спит близкий ей человек, пусть немолодой, но любящий ее, готовый для нее на все, в кровати посапывает сын — это ее семья, ее дом, этим она живет, и ничто другое не должно тревожить ее сердце. Не глупо ли выглядят все эти ее приготовления?
Но на следующий день, по мере того как сокращалось время, отделявшее ее от встречи с Белозеровым, она все больше думала о нем.
В четыре часа Дина могла уйти домой: сотрудник, которому предстояло дежурить по номеру, имел право на отдых перед читкой полос. Но у нее оставался недоправленным репортаж Ивковича, который следовало сдать в запас, и она не любила оставлять дело незаконченным. Дина заколебалась: что же все-таки делать? «Если готовиться к встрече с Белозеровым, то надо все отложить и бежать в парикмахерскую...» Но тут ей позвонила Валентина и спросила: «Не забыла, что сегодня день рождения Саши?» — «Конечно же, забыла! — остро радуясь вмешательству случая, ответила Дина. — У меня сегодня дежурство, но уж для Саши-то минутка найдется».
Сделав прическу — теперь уже не для Белозерова, а для Рашовых — и купив в магазине подарок, Дина зашла к друзьям. Ровно в семь она вернулась в редакцию.
Полос еще не было, и Дина решила поработать над отложенным репортажем. Дело у нее не пошло, она ни о чем не могла думать, кроме того, что вот сейчас откроется дверь и войдет Белозеров. Она попыталась представить, как это произойдет. Он поздоровается, она ему ответит и пригласит пройти. Когда он сядет, она спросит, что случилось. Белозеров расскажет ей о своих заботах, она даст совет, если сумеет, и он уйдет. Так это должно было быть.
Открылась дверь. Вошла выпускающая, молодая женщина с коричневой родинкой на верхней губе, принесла из типографии первые две полосы.
— Печатники просили не задерживать, — сказала она. — Очень просили, Дина Александровна! — повторила она, видя, что Дина медлит с ответом.