Шумбуров был оскорблен, проплешинка на брови побелела.
— Я готов.
Шанин склонил голову к плечу, укоризненно качнул.
— Фридрих Иванович! Нам с вами за пятьдесят, и мы-то уж понимаем, что швыряться такими словами не стоит. Давайте не будем!
Выкричавшись, утихомирив бушевавшие в душе раздражение, Шанин несколько успокоился. Он принимал людей, решал десятки вопросов, давал десятки указаний, подписывал десятки бумаг, но этими заботами жила лишь половина его мозга, вторая половина анализировала возможные последствия решения бюро горкома о Волынкине. Если оно будет выполнено, на место Дмитрия Фадеевича придет новый человек, и кто знает, к чему это приведет. Хорошо, коль умный парень, способный прислушиваться к мнению более сведущих людей, а вдруг пришлют демагога вроде Рамишвили, этого защитника обиженных? Вместо того, чтобы заниматься делом, ему, Шанину, придется доказывать, что белое это белое.
Шанин вновь зашагал по кабинету. Ему вспомнился эпизод — это было спустя два или три месяца после его приезда в Сухой Бор. Трест выполнил план, выполнил чуть ли не впервые (в тресте тогда было меньше двух тысяч человек!). Шанин, Волынкин и еще несколько человек: Замковой, Корчемаха, — поехали на пленум райкома (не в город, а в район входил тогда трест). На переправе застряли (катеров у треста еще не было, ездили на «газике» и на лодке перебирались в райцентр). Волынкин сходил в лавку, принес водки, разлил в стаканы (попросил в избе у лодочника), произнес тост: «За то, чтобы всегда ездить в райком с выполненным планом. Уж очень скверно, когда критикуют!» Шанин стакан не взял: «Не пью, организм не принимает. А вы пейте, — призывал он всех, — не стесняйтесь!» Но все чувствовали себя неловко, он обидел их отказом. Волынкин заметил осуждающе: «Служба, значит, одна, а радости врозь». Он держал тогда себя на равных с управляющим, говорил, что думал, и вот так он понял Шанина. И все его так поняли. Шанин решил доказать, что они неправы, — ему нужно было доказать это. Он выпил, а потом корчился от боли в желудке и, обессиленный, уснул на траве и проспал начало пленума. Замковой и Корчемаха оставили его, а Волынкин ждал, пока проснется, опоздал вместе с ним, вместе с ним выслушал упрек Гронского, который был тогда первым секретарем райкома... После того случая прошло много времени, и работали они с Волынкиным душа в душу, и служба у них была одна, и радости и беды одни, никогда Волынкин не пошел против его воли, не учинил каверзы.
Шанин сел за стол, несколько секунд сидел неподвижно, потом набрал номер Чернакова.
— В конце месяца сдается новый дом. Меня одолевают очередники. Я бы попросил вас вместе с Дмитрием Фадеевичем прикинуть, кому из них дать квартиры.
— До того ли ему, Лев Георгиевич? — У Чернакова был удивленный, непонимающий голос. — Да и нам надо подумать, куда его пристроить.
— Он ведь собирается жаловаться, кажется? Успеем с пристройством, все еще может быть, Илья Петрович. У вас в запасе месяц, спешить некуда. Пожалуйста, посмотрите список с Дмитрием Фадеевичем.
Шанин положил трубку. Он знал, что Чернаков расскажет о его звонке Волынкину. Волынкин поймет, что это значит...
Глава двадцать третья
У Волынкина после бюро было такое состояние, словно его хотели лишить жизни. Являясь на работу, он говорил секретарше, что принимать никого не будет, и уединялся в кабинете, равном по размеру шанинскому, только стены были не вишневые, а под молодую светлую сосну. Часами сидел, навалившись на стол. В стекле на столе желтело отражение: глаза ввалились, сошли с желваков румяные овалы, седина с удлиненных висков продвинулась за уши...
Волынкин решал, что делать, как жить дальше. Он был убежден, что с ним обошлись несправедливо. Надо было жаловаться, но у него в груди холодело от мысли, что он должен против кого-то идти. Никогда в жизни всерьез Волынкин никому не перечил, а если все же появлялось в отношениях с кем-то непрошенное противоречие, то оно само собой как-то улаживалось. «Может, и сейчас не стоит лезть на рожон?» — думал он.
Потом к нему прорвался Крохин. У него начинался отпуск, и он не мог ждать: нужна была путевка.
— Звоню три дня — не соединяют! Пришел — не пускают! Ты что это прячешься? — кричал он, но маленькие глазки, глубоко запрятанные под плоским лысым черепом, охваченным полувенцом курчавых рыжеватых волос, улыбались.
Крохин был членом постройкома и держался с председателем запросто. Волынкин понял, что Крохин еще не знает о беде, и вдруг посвятил его в свои мысли и колебания — так хотелось кому-то излиться, высказать обиду.