Переписав еще раз жалобу, Дмитрий Фадеевич сходил на почту и отправил ее. Положив квитанцию в карман, он пробормотал: «Рубикон, понимаешь ли это, перейден». До последней минуты Дмитрий Фадеевич в глубине души продолжал сомневаться, надо ли жаловаться. Теперь он почувствовал какое-то тревожное облегчение.
Когда он вернулся, Дины все еще не было. Не отпирая двери, Дмитрий Фадеевич пошел к тетке за сыном; он надеялся, что, может быть, встретится там с женой. Но тетка спросила:
— Все на тебе ездит, сама-то где?
Он сразу сник. Тетка, заметив это, поддела:
— Смотри, Митя, молода жена — слаще красна вина... Доносишься с нею!
Дмитрий Фадеевич подхватил на руки сына и молча вышел.
— Куда она ушла? — спросил Вова. Взгляд его больших светло-коричневых — Дининых — глаз был настойчив.
— Я бы сам хотел это знать, — грустно признался Дмитрий Фадеевич, целуя сына в худенькую щечку.
Вова почувствовал его настроение, сказал:
— Она скоро придет, не плачь. — Он сказал эти слова таким же тоном, каким сотни раз говорил их, успокаивая сына, отец.
— Хорошо, понимаешь ли это, не буду, — пообещал Дмитрий Фадеевич и снова поцеловал Вову.
Он уложил сына спать, разобрал свою постель, но не лег, а сел в кресло возле окна, погасив свет. Он сидел и ждал, и для него не имело в эту минуту значения ни возможное смещение с должности, ни жалоба, которая могла сохранить ее за ним. Он сидел и ждал, все в нем было напряжено, вот сию минуту лопнет что-то в душе и вырвется наружу криком... Дмитрий Фадеевич услышал вдали торопливый стук каблуков: это шла Дина, он за квартал узнавал ее. Дмитрий Фадеевич лег в постель и сделал вид, что спит.
В конце дня Дину вызвал к себе редактор. Она предположила, что он даст ей очередное задание, но причина была другая. Иван Варфоломеевич сказал, что ему звонили из обкома, из сектора печати, и подробно расспросили о ней, Дине Волынкиной, — сколько лет, состоит ли в партии, какое образование... Похвалили ее сухоборские материалы — добротно сработаны!
— Заметили тебя, Дина, приятно, — говорил редактор, поглядывая на нее сквозь очки; настроение у него было размягченное, и обращался он к Дине на «ты», чего не делал с тех пор, как назначил заведовать отделом. — Так и должно быть: нам, старикам, сходить со сцены, вам, молодым, расцветать. Спросили мое мнение о тебе, я говорю: талант! Лучший, можно сказать, кадр в редакции!..
— Ой, что вы, Иван Варфоломеевич, — запротестовала Дина; ей было радостно услышанное, и в то же время она испытывала неловкость от столь откровенной похвалы редактора, обычно не очень щедрого на доброе слово. — Куда мне до лучшего! Фельетоны пробовала писать — не получается. Пишу медленно, вон Энтин за день репортаж выдает, а я?
— И не надо тебе делать из себя Энтина с суточной оперативностью, — возразил редактор. — Фельетон Энтина надо прочитать до середины, чтобы появился интерес: а что там дальше? А вот когда я читаю твою статью, то мне уже с первого абзаца хочется узнать, куда ты поведешь и какой вывод сделаешь. Я слежу за ходом твоих рассуждений. Захватывающих ситуаций нет, а читать все равно интересно. Вот это и есть талант, по-моему. Не удаются фельетоны и очерки? Не беда! Каждому, как говорится, свое. Хорошая статья или репортаж стоит фельетона. Смотри, мы напечатали твой репортаж о бетонировании в котельном цехе, потом дали беседу за «круглым столом» с монтажниками, и что же? В редакцию посыпались письма от судостроителей, лесокатов, даже от колхозников, все спрашивают: как идут дела на ТЭЦ сейчас? Читателей беспокоит судьба электростанции, и посеяла в их душах беспокойство ты, Дина, автор материалов. Не каждому журналисту это удается! — Иван Варфоломеевич надолго замолчал, чуть исподлобья глядя на Дину, закончил неожиданно: — Попросил я обком, чтобы послали тебя в высшую партийную школу. Это перспектива дальняя, а ближайшая — поедешь на стажировку в областную газету.
Дина была взволнована и растеряна. Она, в общем-то, привыкла к доброму отношению редактора. Когда-то Иван Варфоломеевич заставил ее пойти в вечернюю школу, после десятилетки назначил корректором, потом литсотрудником, завотделом.
Придя в отдел, Дина сняла новые лаковые туфли, обула старенькие, для дождливой улицы, надела плащ, набросила на голову косынку. Можно было уходить, но Дина медлила; она стояла посреди комнаты и искоса поглядывала на телефонный аппарат.
На днях звонил Белозеров. Поздоровавшись, он сказал, что просьб у него никаких нет, просто захотелось еще раз сказать спасибо: Бекасова будто подменили, так его прижали Рашов с Чернаковым.