Над ивняком поднялось солнце, огромное, раскаленное, как кузнечная поковка. Клев прекратился, лишь пупыри продолжали тревожить поплавки, вызывая сонную рябь на воде.
Стало тепло. Тунгусов сбросил ватную телогрейку, сел на нее, с наслаждением вытянув на траве ноги, сказал:
— Пока твой Крохин возится с ухой, поговорим. Не возражаешь?
— Не возражаю, — отозвался Шанин, присаживаясь рядом. — О чем будем говорить?
— Например, о том, что твое обязательство пустить комбинат — милый треп.
Высказав свое мнение, Тунгусов замолчал, ожидая, что ответит Шанин. Шанин ничего не ответил, спросил:
— Еще о чем?
— Еще о том, что я должен доложить об этом Рудалеву и мало тебе не будет, понял?
— Понял, — невозмутимо подтвердил Шанин. — Вся программа?
— Пока вся. — Тунгусов снял резиновые сапоги и, развернувшись на телогрейке, опустил босые ноги в воду; по его полному моложавому лицу разлилось блаженство. — Очень это тебе было нужно?
— Очень, — подтвердил Шанин.
— Одно удовольствие — поговорить с тобой, Левушка, — констатировал Тунгусов. — Могу избавить от неприятностей, переходи в Усть-Полье, — предложил он.
— Спасибо, — сказал Шанин. — Я и в Сухом Бору поработаю.
— Смотри, — разочарованно и одновременно предупреждающе проговорил Тунгусов. — Почет-то какой! Усть-Полье не твоему комбинату чета. И все неприятности по боку! Даем новое назначение, и просчет с обязательством превращается в неприятное воспоминание о вчерашнем дне в биографии выдающегося строителя Шанина.
— Обком может не пойти на перевод, — усомнился Шанин.
— Это моя забота! — отрезал Тунгусов. — Ты понятия не имеешь, что такое Усть-Полье. Ну?
Шанин наблюдал за поплавком; с насадкой, должно быть, играла крупная рыба, хитрая и осторожная. Поплавок ходил из стороны в сторону, так ни разу и не встав дыбом: рыба, наверное, обгладывала червяка, не беря крючок.
Шанин имел понятие, что такое нефтехимический комбинат в Усть-Полье, — объем капиталовложений в четыре раза больше, чем в Сухом Бору. Но в Усть-Полье лишь создается подсобная база, строительство наверняка растянется на десяток лет, а в Сухом Бору уже не за горами готовая продукция. Шанин увидел мысленным взором дымящиеся трубы электростанций, окутанные клубами пара трубопроводы, суету тепловозов на подъездных путях, грохот транспортеров на эстакадах, полет собранной в пакеты древесины между кабель-кранами. В Сухой Бор его послали за год до пуска домостроительного комбината, который он строил, а на тот комбинат перевели с незаконченного гидролизного завода. Он, Шанин, создает, затрачивая миллиарды единиц нервной энергии, но за всю жизнь ни разу не мог сказать себе: это мое создание, плод моего ума и моей воли. Полной радости творца он еще ни разу не испытал, неужели и сейчас должен лишить себя этой возможности? Стало быть, цель Тунгусова — сосватать его, Шанина, на Усть-Полье. Даже невыполнением обязательств припугнул! Решает все план. Дашь план — значит стоящий работник; за план прощают любые просчеты. Пусть докладывает Тунгусов Рудалеву. Потреплют ему, Шанину, нервы, ну и что? Мало ему их трепали!
— Могу отдать на Усть-Полье Трескина, — предложил он. — Умница, дело знает.
— Мне нужен организатор, а не теоретик-канцелярист! — отрезал Тунгусов. — Трескина, достроите комбинат, заберу к себе начальником производственного отдела. Так что, не идешь? — в упор глядя на Шанина, спросил он.
— Нет, — сказал Шанин.
— Не пожалел бы.
Шанин пожал плечами: все в руце божией. Но в уголках его губ проступили жесткие упрямые линии, и Тунгусов подумал, что он настроен совсем не так фаталистично, как хочет показать. Тунгусов достаточно хорошо изучил натуру Шанина и знал, что за его мнимой готовностью к жертве таится неукротимая воля борца.
— Не хочешь — не надо, — сказал Тунгусов, помимо желания в его голосе прозвучало уважение к шанинской твердости; исправляясь, он добавил с досадой: — Как говорится, была бы честь!.. — Привстав, он резким движением руки развернул телогрейку, лег, закрыл глаза. — Подремлем! — Однако дремать не стал, спросил: — Может, есть кто получше Трескина? Имей в виду, нужна не дырке затычка, а фигура.