Враги поставили миномет грамотно — в ложбинке за гребнем. Расчет оттуда позицию не видит, поэтому из-за ложбинки выглядывал корректировщик. Смотрит на позицию, не на меня. Я взял гранату, выдернул чеку и по высокой дуге забросил в ложбинку. Следом — вторая, а третья, трофейная — сильно левее, на стрелковые позиции. Чисто пошуметь.
К моменту, когда первая граната сработала, я уже быстро отползал, почти скатываясь с холма. Сердце колотилось как в последний раз, порезанные о сухую траву и камни руки начали трястись — меня накрывал отходняк, и пришлось до крови прокусить губу, чтобы взять себя в руки. Миномет молчал, зато слева начали работать пулемет и винтовки.
— В атаку!!! Впере-е-ед!!! — орали взводные и Бережной.
Выглянув из травы, я понял, что смысла возвращаться в окоп нет — взвод пошел в атаку под прикрытием левофлангового «НИ» и единственного настоящего Т-26.
Высотку триста двенадцать мы взяли к обеду. Левофланговый «НИ» дошёл до самого верха, постреливая из пулемёта до исчерпания боезапаса. Т-26 дошёл и работал до вечера, пока его не подбили из крупного калибра.
Подбили его уже на закате, когда румыны стянули артиллерию и попытались отбить высотку. Не отбили — мы окопались, у нас были трофейные пулемёты с лентами, один миномет, и это позволило продержаться до темноты, когда подошло подкрепление.
Я стрелял в этот день много. Сколько именно — не считал. К вечеру плечо отдавалось ноющей болью, и палец на спусковом крючке стёрся до волдыря. Хорошо поработал, и даже не помню, с чьих тел подбирал патроны и в какой момент сменил мосинку на трофейную винтовку — родные патроны кончились.
Тогда же, вечером, я узнал, что в нашем взводе погибло трое, а Гарик рассказал, что видел, как Бережной и Кулик объясняли Юдину, что больше средь бела дня под прикрытием тракторов бойцов в бой бросать не собираются — такие дела лучше проворачивать ночью.
Мы с Калюжным сидели на бруствере захваченного румынского окопа, спиной к стенке, лицом к закату. Закат был по-южному красным. Огромное солнце медленно, без суеты, опускалось за горизонт.
Калюжный курил, я смотрел на закат. На степь, которая пахла пылью, полынью и порохом. Высотка триста двенадцать. К завтрашнему дню её, может, снова возьмут румыны. А может, и не возьмут. К следующей неделе — всё равно возьмут. Я знал, чем кончится оборона Одессы. Я знал, что мы отсюда уйдём через два месяца, и эта высотка останется румынам без боя.
Но сегодня она была наша.
Глава 6
После взятия высотки нас отвели в тыл на сутки. Не далеко — километров семь, в небольшую балку, где можно было разжечь костры без опаски. Бойцы спали вповалку у этих костров, кто на скатке, кто на голой земле. Я тоже спал — провалился, как только опустился на землю, и проснулся только утром, когда Бережной скомандовал подъем.
Утро было прохладное, серое, не такое, как накануне. Туман висел в балке плотный, белый, через него его проступали силуэты лошадей и подвод. Кухня уже работала — пахло перловкой и подгоревшим жиром. Я поднес запястье к глазам и стянул рукав гимнастерки. Трофейные, приятно-тяжелые золотые часы показывали десять минут шестого. На стекле — маленькая царапинка, ремешок — потертый, с обратной стороны — эмблема Omega.
— На построение, — сказал Бережной, проходя мимо. — Через десять минут — политинформация.
— О! — поднял с вещмешка голову Сашка. — Мальцев интересно рассказывает.
— Хто? — не понял Калюжный.
— Политрук наш. Мальцев. Не помнишь, что ли?
— Та не видал.
А я политрука видел — издалека, пару раз.
Я сел, потёр лицо, размял затекшую от неудобной позы шею и пошел умываться.
Мальцев был худой, невысокий, лет под тридцать, с тонкими чертами лица и круглыми очками в проволочной оправе. Гимнастёрка была ему великовата. Ремень тугой, петличка выцветшая. На рукаве — звезда комиссара.
Он встал перед строем, поправил очки, посмотрел на нас. Не строго — внимательно.
— Доброе утро, товарищи.
— Доброе утро, товарищ политрук, — неровно отозвался строй.
— Присаживайтесь, — велел он и первым опустился на траву.
Мы сели, и Мальцев ровным, хорошо поставленным голосом начал рассказывать:
— Сводки наши за последнюю неделю — в общем, тяжёлые, — сказал он. — Не буду врать, легче не стало. Под Смоленском бои упорные, наши держатся, но город частично в руках противника. Там сейчас армия Тимошенко работает. Под Ленинградом немцы вышли к Луге, фронт стабилизируется, но тяжело. На юго-западном — Киев держится, и держится крепко. Ну а что у нас здесь — вы знаете.