— Готовьсь! — крикнул Кулик где-то сзади.
Я приподнялся к брустверу и раздвинул полынь столом винтовки. Поле перед нами серело в утреннем свете. Туман низко лежал по ложбинам.
И — из тумана, прямо на нас, шла цепь. Густая. Не редкая, как в первый раз — плотная, локоть к локтю, как ходили в учебниках начала века.
— Где ж мы вас хоронить-то будем? — подбодрил я народ классикой.
Мужики образцово-показательно гоготнули.
— Двести-триста? — предположил Гарик.
— Больше, — ответил Калюжный. — Полк, не меньше.
— Будем держать, — рисуясь, солидно отвесил Сашка.
— А куды денемся? — хохотнул Калюжный.
Я дернул затвор, навёл мушку. До них было метров четыреста — далеко. Я ждал.
— Не стрелять! — кричал Кулик. — Подпустить! Триста метров!
Цепь шла. Шла медленно, не торопясь. Они уже думали, что после артподготовки наших нет.
Двести пятьдесят метров.
— Огонь!!!
Я бил с упора. Первый румын в моей мушке был офицер — я узнал по фуражке и по тому, как он шёл впереди линии. Спустил курок. Передёрнул затвор. Офицер упал, другой за ним. Я не считал, попадал я или это другие — у нас стреляли все, и сорок четыре винтовки вместе делали сплошную стену огня.
Слева ударил наш «максим». Бил длинными — расчёт работал. Цепь дрогнула, начала ложиться. Ложиться и ползти в нашу сторону.
— По ползущим! — крикнул Кулик.
Приказ запоздал — мы уже работали. Стреляли по ползущим. Я бил по тем, кто ближе всего. Гарик слева — размеренно, как всегда. Сашка справа — слишком часто, почти не целясь. Торопится молодой, но сейчас — нормально, если не попадет, то хотя бы подавит.
Когда враги подползли метров на сто пятьдесят, у меня кончились патроны. Быстрее, чем у Сашки, но я запас потратил гораздо эффективнее. Отложив «мосинку», я перешел на трофейный карабин. Тридцать семь патронов всего, и нужно успеть хорошо потратить их все.
Метров за сто выжившие румыны сделали то, что обычно делают опытные части: рассыпались на двойки и тройки и стали перебежками подбираться. По двойке — один прикрывает, другой бежит. Это уже была не толпа, это была работа.
— На стыке! — крикнул я Гарику. — Они идут на стык!
— Вижу!
Справа от нас, по складке, три двойки ползли в обход, и я почему-то подумал о том, что они насквозь мокрые от росы. Тряхнув головой и сменив обойму, я подумал о реально важном — если они дойдут до мёртвой зоны — окажутся у нас в тылу через минуту.
— Гранаты! — крикнул я.
— На!
Гарик швырнул мне свою «лимонку», я выдернул чеку, бросил на максимальную дальность. Граната легла в десяти метрах от ползущей двойки. Кто-то закричал — задело. Калюжный из своей ячейки кинул свою — дальше, в третью двойку. Тоже задело.
Мы начали работать в перехлёст по складке. Гарик бил из винтовки, я — гранатами и карабином по очереди. Сашка справа стрельнул дважды и беспомощно похлопал по подсумку — всё, пуст. Калюжный в основном работал по полю прямо.
Тут к нам прибежал Загоруйко. Серый от страха, потный, дрожащий, он шлепнул рядом с нами цинк, на удивление ловко его вскрыл и убежал. Сашка бросился к патронам, порвал пачку, просыпал часть на землю и начал совать патроны в Мосинку.
— На! — бросил я ему свою. — Заряжай!
Толку больше будет.
Минут через двадцать, когда трофейные патроны давно кончились, а я по очереди стрелял из своей и Сашкиной «мосинок», выжившие румыны откатились.
— Не стрелять! — заорал Кулик. — Перезарядить! Они вернутся!
Я опустил винтовку. Руки у меня тряслись — не от страха, от напряжения, но времени отдыхать не было — я бросился к цинку, чтобы набить подсумок и обоймы — ими заряжать быстрее. Облом — цинк был почти пуст.
— Еще патроны! — заорал я и взялся за обязанности старшего. — Гарик, ты как?
— Цел.
— Сань, молодец! — хлопнул я по плечу пацана. — Володь?
— Нормально, — отозвался сооружающий самокрутку усатый.
— Петро?
— Та шо мне буде?
В этот раз Загоруйко помогал незнакомый боец — вдвоем они принесли нам целый ящик на два цинка. Вот это я понимаю!
Через двадцать минут румыны пошли снова.
На этот раз без артподготовки — сразу. Цепь была уже не такая густая — вторая волна обычно слабее первой. Но и нас уже было меньше — у Кириченко трое двухсотых, в нашем взводе — один трехсотый.
Опять — двести пятьдесят метров, огонь.
В этот раз я стрелял спокойнее. Не торопился, целился. Один, второй, третий. В этот раз они подошли ближе. Метров за пятьдесят я уже видел лица. Молодые в основном. Усатые — старше.
Метров за тридцать те, что выжили — побежали. Прямо на нас. С винтовками наперевес.