— Штыки! — крикнул Кулик.
Шмальнув в упор в одного, я вогнал штык в живот другого, который с криком прыгал в ячейку Гарика. Справа, с пронзительным визгом, Сашка увернулся от румынского штыка и воткнул свой. Я к этому моменту дыранул третьего румына — в левый бок — и переступил через успевшего умереть второго. Слева, краем зрения, увидел блеск и понял — увернуться не успею. Гарик закричал и от всей души втащил румыну прикладом. С хрустом и воем тот упал. Не успев обрадоваться спасению, я прыгнул левее, чтобы встретить очередного румына. Чуть дальше, в своей ячейке, Калюжный саперной лопаткой почти отрубил врагу голову.
Следующий румын был хорош, и мне пришлось на голой реакции с ним пофехтовать секунд пять, пока ему в спину не воткнулся Сашкин штык. Пацан продолжал визжать — чистый малолетний берсерк.
Покрутив головой в поисках врага, я поспешил на помощь Гарику. Армянин ловко повернулся, пропустив мимо груди штык врага, отпустил винтовку одной рукой, достал из-за пояса нож и сходу, продолжая движение, воткнул в грудь врага.
Выстрел.
Гарик захрипел, из дыры в его горле хлынула кровь. Не давая себе смотреть на это, я разобрался с парой румынов и прыгнул в ячейку Гарика. Он сидел и зажимал руками горло. Сквозь пальцы стекала кровь. Понимая, что бесполезно, я попытался заткнуть рану своим платком. Гарик смотрел на меня и шевелил губами, пытаясь что-то сказать. Сделав глубокий, со всхлипом, вздох, он обмяк.
Сверху продолжали стрелять. Кулик орал «По бегущим!». Где-то справа продолжалась рукопашная, а я потратил очень много времени впустую. Нужно наверстывать.
— Одолжу, брат, — забрал я нож Гарика и пошел.
Не мстить — работать.
Когда остатки румын ушли — на этот раз совсем — мы отделением собрались возле Гарика. Он так и сидел, спиной к стенке, но я успел закрыть ему глаза. Сашка плакал от всего сразу — открыто, не стыдясь. Владимир — курил, Петро — вздыхал, а я смотрел на свой левый сапог — не заметил даже в какой момент оторвалась подошва.
Я наклонился, расстегнул верхнюю пуговицу его гимнастёрки. У Гарика там самодельный внутренний карман. Достал сложенную вчетверо фотографию. Развернул.
Мать. Старушка. В платке, лицо смуглое, морщинистое, глаза огромные, тёмные. Сидела на стуле, положив руки на колени. Снимок был старый, потертый. Мать смотрела в кадр серьёзно — не улыбалась.
Я смотрел на неё долго. Калюжный — рядом. Тоже смотрел.
— Имя?
— Не знаю. Не сказал ни разу.
— Кому теперь сказать?
— В Ереван. По адресу.
— Адрес-то есть?
— В вещмешке у него где-то. В книжке красноармейской.
— Сейчас посмотрю.
Калюжный перебрался к Гарикову вещмешку, начал рыться. Я остался сидеть рядом с Гариком. Складывал фотографию обратно. Аккуратно, по тем же сгибам.
Кравченко пришёл к нам через час.
Он шёл по ходу сообщения — мокрая гимнастёрка, лицо чёрное от пороха, на левой щеке царапина. Видимо, тоже был в рукопашной.
Он остановился над нашей ячейкой. Посмотрел на Гарика.
— Арутюнян.
— Так точно, товарищ старший лейтенант.
— Сидорин. Подойди.
Я выбрался. Кравченко посмотрел на меня — без выражения. Достал из планшетки сложенный вдвое лист.
— Рядовой Сидорин Василий Кузьмич, представляешься к ефрейтору. За инициативу и грамотные действия под огнём в боях двадцатого августа и сегодня. Подпись комдива через три дня будет.
— Служу Советскому Союзу, — без энтузиазма козырнул я.
— Бережной с тобой говорил уже про окопы?
— Так точно.
— Хорошо. Дальше с него и спрашиваю — ты в третьем взводе теперь голос имеешь, через старшину. Понял?
— Понял.
— Свободен.
Он пошёл дальше. Я постоял секунду, посмотрел ему вслед. Учится командир.
Гарика хоронили вечером.
Не одного — в нашей роте за этот день погибли семь человек, во взводе — двое: Гарик и «трехсотый», который не протянул и пары часов. Хоронили в братской могиле, за деревней Дальник, в роще. Без оркестра — обычная пехотная похоронная команда, два бойца с лопатами, политрук читал короткие слова. Видимо, из батальона.
Я взял жменю земли, бросил в могилу:
— Прощай, брат. Прости, если что не так.
Владимир достал кисет и предложил нам. Сейчас — нужно, поэтому я скрутил самокрутку. Дым — горький, тяжелый — огнем обжег легкие. Сдержав кашель, я докурил до конца. За Гарика.
Свет от закатного солнца лежал на Дальнике, на могиле, на наших лицах. Закат был обычный — не красный, как вчера, просто закат. Калюжный смотрел в сторону. Сашка — на свежую землю. Я потушил окурок и пошел искать Бережного. Новые сапоги нужны.