— Работай!!!
И сам последовал своему приказу, чтобы не думать о том, что это — в том числе мой залёт.
Накат длился еще минут пятнадцать. Наши пулеметы замолчали где-то через десять, и нам пришлось активнее работать ручками, гранатами, а местами — врукопашную. Оставив на поле с полсотни человек, румыны откатились. Расстреляв в спины бегущих три обоймы, я услышал команду взводного:
— Прекратить огонь!
Опустив винтовку и выдохнув, я почувствовал, что у меня по левой руке что-то течёт.
Я опустил взгляд. Рукав гимнастёрки — мокрый. На локте — дыра, и из дыры — кровь. Не сильно, не толчками — но идёт.
— Васько, — сказал Калюжный из соседней ячейки. — Ты задет?
— Чёрт, — сказал я. — Когда?
— Та я ж не знаю. Ты не упал — значит, не страшно. Покажи.
Я закатил рукав. На предплечье — длинная царапина, борозда. Пуля прошла по касательной. Болеть не болит — адреналин — но дальше будет.
— Касательное, — сказал Калюжный. — Зашить, и нормально.
— Угу.
Перевязали бинтом из подсумка — туго. Кровь остановилась.
— Вась, а че это было? — почти жалобно спросил Сашка, указав на лежащего позади позиции Загоруйко.
— Война, — ответил я. — Не все могут работать вот так, — обвел рукой. — Кто-то ломается от страха и пытается сбежать. Побежал — нарушил приказ. Побежал — подвел товарищей. Мальцев потом лучше меня расскажет.
— Та хер с ним, с Загоруйко, — сплюнул за бруствер Калюжный. — Дюже хлипкий был человечишко.
— Надо было на него рапорт сразу писать, — аккуратно, чтобы не тревожить руку, уселся я поудобней. — А теперь у меня в отделении дезертир, а я — не смог пресечь дезертирство.
— Старлей поймет, — успокоил Петро.
— Товарищ старшина тебе гимнастерку новую выдаст, Вась, — попытался утешить Сашка.
— Командир, — подошел Владимир.
Он опустился на корточки и снял каску, показав нам царапину:
— Если бы не учеба, повыше бы выглянул.
Надел каску обратно:
— Спасибо, — протянул руку.
Я пожал, благодарно кивнул.
Равиль протянул руку к ножнам. Я кивнул, он бережно достал нож Гарика.
— Поточу.
— Поточи, — улыбнулся я.
Петренко молча протянул кусок сахара. Я взял.
— Дядь Вась, — робко окликнул Колька. — Вам в санчасть может?
Мое отделение.
Кулик пришел пришел минут через пять. Лицо — грязное, как и у всех нас. На правом виске — свежая ссадина. Он отвел меня в сторону.
— Потери?
— Один, товарищ лейтенант, — доложил я и тихо добавил. — Виноват, товарищ лейтенант.
Он помолчал.
— Я напишу, что он погиб в бою.
Пронесло.
— Так точно, товарищ лейтенант, — согласился я. — Перенести? — кивнул на труп.
— Перенеси, — кивнул Кулик. — Себя. В санчасть.
— Есть, товарищ лейтенант.
— Не закончил. Подлечишься — и к комбату в штаб сразу.
— В штаб? — удивился я, вспомнив договоренность с Кравченко.
Проигнорировав вопрос, Кулик буркнул:
— Кадровые решения — моя зона ответственности. Дисциплина взвода — тоже. А ты — свободен.
Развернувшись, он ушел.
«Погиб в бою» это очень удобно для нас и хорошо для семьи Загоруйко. Ну а «зона ответственности»… Хрен с ним.
Зубкова совсем не изменилась — синяки под глазами, узкий рот, руки в крови по запястье. Только санчасть теперь не в хате, а в палатке. В другой, побольше, лежат раненые. Она меня узнала.
— Опять контузило?
— Нет. Зацепило.
— Покажи.
Я закатал рукав. Она посмотрела, провела пальцами вокруг борозды — не больно, аккуратно.
— Касательное. Промою и зашью. Сядь.
Я сел на пенёк рядом с ней. Она достала из ящичка спирт, тампон. Промыла. Жгло.
— Терпи.
— Терплю.
Молчала, пока работала. Потом:
— Вспомнил что-нибудь?
— Нет, — честно ответил я.
— М, — потеряла она интерес к разговору.
Зашила быстро — три стежка, обычной продезинфицированной нитью.
— Готово.
— Спасибо, доктор.
— Свободен.
К штабу батальона я подошел к четырём часам. Это была землянка с мощным накатом бревен сверху. Находилась в роще, метрах в восьмистах от наших позиций, чуть глубже в тылу. У входа — часовой, проверил мою книжку красноармейца и пропустил.
В землянке сидели трое. Один — комбат, я его раз видел в Дальнике, а фамилию… так и не узнал. Твою мать!
Второй — высокий, худой, со шрамом на лбу, смещенным вправо носом и в форме без знаков различия. Третий — рядовой. Писарь.
— Здравия желаю, товарищ комбат! Ефрейтор Сидорин по вашему приказу явился!