Я наблюдал. Лейтенант сходил трижды за день — каждый раз один.
Когда Серов проснулся, я ему показал запись и шепнул:
— Лейтенант. С папкой. Раз в три-четыре часа в шалаш ходит. Один.
Серов взял бинокль. Посмотрел. Пятнадцать секунд.
— Хорошо, — сказал он. — Это наш.
— Ночью?
— Ночью. Если он выйдет ночью — возьмём. Если нет — попробуем спровоцировать.
— Как?
— Журавлёв подбросит ему повод.
Серов не объяснил, что за повод. Я не стал расспрашивать.
День тянулся медленно. К вечеру я устало передал наблюдение Серову, лёг спать. Спал плохо — в тесной норе, на боку, с ZB между коленей. Снилось ничего.
Когда меня разбудил Прохоров, было уже темно.
— Двадцать два, — сообщил он раньше, чем я посмотрел на часы. — Планерка.
Серов лежал на животе у прорези, мы вокруг него. Шёпот.
— Объект — лейтенант, — он посмотрел на меня, дав понять, что пока я спал, разведчики успели «познакомиться» с лейтенантом. Сейчас в палатке. Журавлёв подойдёт к шалашу через шибляк, оставит там вот этот свёрток. — Он показал что-то небольшое, обёрнутое в платок. — Газета румынская, неделю назад нашел на другом задании. Соскучился поди по новостям из дома. Зайдет в шалаш, увидит, подберёт. Откроет, прочитает, задержится. Пока он там читает — мы заходим. Я и Сидорин — на снятие. Прохоров прикрывает с левого фланга. Журавлёв — с правого. Огурцов — в нашей яме, не идёт.
— Если он не зайдёт?
— Подождём до двух ночи. Дальше — отход без языка.
— Понял.
— Журавлев, выдвигайся.
Журавлёв кивнул. Через несколько минут он бесшумно выскользнул из ямы и пополз через шибляк в сторону шалаша. Я смотрел, пока его силуэт не растворился в темноте. Возник он обратно через сорок минут — так же бесшумно. Поднял большой палец.
Свёрток оставлен.
Лейтенант вышел из палатки в половине одиннадцатого. У него была лампа-фонарик, маленькая — круг света колыхался впереди. Он шёл к шалашу, как раньше — один, неспешно. Дошёл до шалаша. Зашёл внутрь.
Через минуту — я этого не видел, угадывал — он, видимо, увидел свёрток.
Прошло секунд двадцать. Свет в шалаше — я его видел через щели — оставался на месте. Не двигался. Сидит летеха, читает.
Серов кивнул мне, и мы пошли. Через шибляк, низко, на корточках. Я за Серовым в трёх шагах. Журавлёв ушёл правее. Прохоров — левее. Метров двадцать, пятнадцать, десять.
Шалаш — впереди. Свет внутри. Тихо.
Серов жестом показал — ты обходишь сзади, я с фронта. Тридцать секунд. Я пошёл. Обошёл шалаш с тыла. Стенка — из веток, тонкая. Воняет. Я прижался ухом, услышал — дыхание, шорох бумаги. Лейтенант читал.
Серова было не видно, но я знал, что в условленное время он будет на месте.
И — в одну секунду.
Я с ножом — в стенку, прорезал, ввалился. Серов одновременно — в дверной проём. Лейтенант не успел даже встать — сидел на корточках, газета на коленях, лампа на полу. Серов накрыл ему рот рукой, я — приставил нож к горлу.
Он застыл. Глаза огромные. Старается не дышать.
— Молчи, — шёпотом, по-русски, велел я.
Он не понял — румын. Но застыл, потому что нож у горла любой язык переводит. Серов быстро вытащил из-за пазухи кляп — тряпку, скрутку — и засунул ему в рот. Связали руки за спину — быстро, верёвкой из вещмешка Серова. Подняли.
Лампу я погасил — прижал крышкой.
— Идём, — шепнул Серов.
— Жопу-то не вытер, — заметил я.
— Ниче, потерпит, — фыркнул командир.
Мы вытолкали лейтенанта из шалаша. Он шёл тихо — кляп, нож у горла, не дернешься. Журавлёв и Прохоров встретили нас за шалашом, в шибляке. Дальше — через низину обратно. Огурцов уже ждал нас в яме, со снаряжением.
Через час мы были в полукилометре от леска. Шли быстро и тихо — насколько можно. Лейтенант семенил между мной и Серовым — руки связаны за спиной, кляп, Серов ножом в спину задает направление.
Журавлёв шёл впереди разведчиком, Прохоров замыкал. Огурцов рядом с лейтенантом, время от времени тянул за рукав, когда нож Серова плохо направлял ценный живой трофей.
И тут — в темноте за нашими спинами — в лагере вспыхнул огонь.
Не один — сразу четыре. Кто-то бежал с факелами. Потом — выстрел. Один. Сигнальный, не боевой.
Они хватились лейтенанта.
— Быстрее, — тихо сказал Серов. — До балки. Там разойдёмся.
Огурцов сделал движение в сторону — повернул нас на новую тропу, к лагерю мы шли по другой. Выбравшись в сухое русло ручья, мы побежали. побежали.
Огурцов споткнулся о ветку корня, упал, и я был уверен, что хрустнул совсем не корень. Проводник сдержал крик и тихо зашипел сквозь зубы.