— Идти можешь? — спросил его Серов.
Огурцов даже пробовать подняться не стал:
— Нет!
— Тащим, — велел Серов. — Сидорин, лейтенант на тебе. Прохоров, бери Огурцова.
— Понял.
Прохоров склонился, поднял Огурцова — не на руки, а на спину, как мешок. Огурцов легче меня раза в полтора, сухой дед, но Прохоров все равно крякнул от натуги. Едва мы возобновили движение, как сзади грянула стрельба. Длинными, по лесу, не глядя.
Пули шли через ветви над нами, и мы вжимали головы в плечи. Одна срезала веточку прямо у Серова над головой — он не остановился. Огурцов на спине Прохорова шипел сквозь зубы каждый шаг — нога трясется.
Метров через сто над лесом поднялась осветительная ракета. Белый свет, висит на парашюте, медленно опускается. Освещает всё. Мы упали в кусты, прижались к земле. Лейтенанта я толкнул вниз перед собой, прижал. Ракета горела минуту. Потом погасла. Через десять секунд — вторая, затем — третья и четвертая. Мы бежали в перерывах между ракетами — метров по пятьдесят. Огурцов от очередного падения за бревно вырубился и больше не стонал. Прохорову стало легче — хотя бы дед над душой не бухтит.
Они отстали километра через два. Я слышал, как стрельба становится тише, потом — редкая, потом — совсем кончилась. Решили далеко в темный лес не ходить, и правильно решили — вдруг мы их в засаду ведем?
Огурцова на руках мы тащили ещё километра три, до очередного сухого русла. Там Серов остановил группу:
— Перекур.
Мы упали в траву. Прохоров аккуратно положил Огурцова на спину, тот дышал тяжело, лицо мокрое от пота. Журавлёв проверил его ногу — в темноте, на ощупь:
— Перелом, товарищ лейтенант. Закрытый.
— И то хлеб, — порадовался командир. — Носилки.
От конвоирования живого трофея меня никто не освобождал, поэтому носилки из ремней связали Прохоров и Журавлев. Положив на них деда, мы пошли дальше, чтобы часам к трем ночи добраться до наших позиций. Часовой, молодой и нервный пацан, чуть не среагировал, но Серов вовремя назвал пароль.
Огурцова сдали санитарам сразу — пришли двое с настоящими носилками, унесли в санчасть. Лейтенанта — в штаб батальона, под конвоем. Серов пошёл с ними, доложить, и для этого одолжил мой блокнот.
Прохоров, Журавлёв и я остались у штабной землянки.
— Ну ниче так сходили, — поделился я выводом.
— Удачно, — кивнул Прохоров.
— Дед подвел, — заметил Журавлев.
— Дай Бог здоровья, — пожелал я.
Мужики достали кисеты, предложили мне. Я отказался, они скрутили самокрутки и закурили. Усталость — тяжелая, замешенная на остатках адреналина и беге по лесу — накрывала с головой, и я едва дождался возвращения Серова с моим блокнотом. Попрощавшись с мужиками, пошел к себе.
Светало. Неподалеку от нашей землянки горел костерок. Рядом сидел Равиль, насадивший на палочку кусок сала и сующий его в огонь. Поднял голову, увидел меня, кивнул.
Я кивнул в ответ и полез в землянку, на ходу остановив начавшего было подниматься с нар Калюжного:
— Потом, Петь.
— Отдыхай, Васько, — не обиделся он.
Закрыв глаза, я услышал далекий, знакомый рокот с той стороны, откуда мы сегодня вернулись. Наша арта отрабатывает по квадрату со скоплением. Хорошо сходили.
Глава 11
К двадцатому сентября нас перебросили западнее Дальника, ближе к селу Татарка — тому самому, где штаб. Гонтаренко за две недели прижился в отделении хорошо. Я его поначалу опасался — флотский, мог гонор начать показывать, но Калюжный знал, кого брать: Гонтаренко оказался тихим, рукастым, в окопе работал спокойно.
Колька подрос. Не буквально, так-то все тот же тощий пацан в великоватой гимнастерке, но в окопе уже не дёргался. После сентябрьских стычек он перестал стрелять впустую, начал целиться. Потенциал учителя-Сашки на данный момент выработан до конца, и наш малолетний «старик» от этого немного приуныл.
Утром двадцатого сентября я сидел у землянки и чистил ZB. Осень уже чувствовалась в воздухе и на земле — ночи стали холодными, роса высыхала только к обеду, и приходилось жечь костры почаще, чтобы просушить отсыревшие вещи.
Калюжный подсел рядом:
— Васько.
— М?
— Тишину чуешь?
— Чую, — кивнул я.
И впрямь затишье какое-то. Уже трое суток. Ни обстрелов с их стороны, ни наших маневров — сидим, углубляем окопы, чистим снарягу.
— Шо думаешь? — спросил Калюжный.
— Думаю, румыны стягивают силы и копят снаряды для наступления. В основном — не здесь, но и нам достанется.
Калюжный замолчал, потом сплюнул в сторону:
— Не люблю такую тишину.
— Тоже не люблю, — согласился я.