— Понятно.
— Колька — дым вперед, Сашка — прикрываешь товарища ракетой. Свадебный оркестр — трещит, Хасанов и Калюжный — стреляют. Я — командую и тоже стреляю. Поехали.
Колька хорошенько раскрутил палку и бросил далеко вперед, в полынь. Сашка выстрелил из ракетницы — белая ракета взмыла небо, пацан сразу же перезарядил. Гонтаренко затрещал трещоткой — звук получился громкий, частый, действительно похож на пулемёт издалека. Хасанов и Калюжный начали стрелять — не в кого-то конкретно, а просто по румынским позициям, чтоб создать видимость огня.
И мы пошли.
Десять шагов — залегли. Полынь впереди занялась хорошо, и нас прикрыла стена огня и дыма. Сашка пальнул второй ракетой. Снова стрельба. Гонтаренко с трещоткой не отстаёт. Шум вполне убедительный.
Румыны работали винтовками и пулеметами. Может и зацепить кого случайно, за счет плотности. Ещё десять шагов. Залегли. Я бросил гранату — не для урона, для звука. Взрыв в полыни в пятидесяти метрах от румын. Они засуетились — наверное, думают, что мы уже близко.
И тут — залп нашей артиллерии. С нашей стороны, метров за километр позади. Четыре снаряда легли по румынским секретам. Послышался крик. Затем — ещё четыре. И ещё. Двенадцать снарядов за минуту — не много. Но в сочетании с нашим шумом, дымом и трещотками — это работало, на вражеских позициях стало очень оживленно. Отправив румынам пару гранат — на этот раз кого-то даже зацепил, судя по крикам, и подождав, пока Хасанов сделает то же самое, я скомандовал отход.
С бодрым, наполненным адреналином «Ура!» мы рванули к своим позициям. Потерь — нет, повезло. Владимир пытался отдышаться, чумазые пацаны белозубо улыбались, сходившие во вторую «атаку» мужики из четвертого душевно попрощались и пошли к себе.
Я присел на дно окопа и на всякий случай припомнил план.
В шесть утра — первая «атака» четвёртого взвода. Тридцать человек. Шум, дым, выстрелы, трещотки. Отход через двадцать минут с криками и ракетами. Было. В семь — вторая, наша, была.
В восемь — третья, в стороне от четвёртого взвода, но с другого направления. На наших участках в этот момент — тишина, мы «отдыхаем» после атаки. Это работа батальона, ему не дотянуться. В девять — второй, дальше с другого направления.
В девять — четвёртая, опять от нас, но широким фронтом, с трещотками по всей линии. Уже понятно: у румын путаница. К восьми стало слышно, как у соседней роты тоже зашевелились. Дым, трещотки, выстрелы. В головах врага мы сейчас (надеюсь) наступаем с трех направлений. В девять снова была наша очередь. Сложнее — румыны были на шухере, артиллерия кончилась, но сыграла свою роль темнота и желание врагов поберечь патроны до настоящего наступления, которого не будет.
К десяти — тишина. Дым медленно рассеивался. Трещотки молчали. Мы сидели в окопах и ждали. В одиннадцать — наша последняя имитация, и сразу спать, чтобы повторить на следующий день.
Через пару дней пришли хорошие новости. Связной из штаба батальона, русоволосый парень лет двадцати двух, забежал в нашу землянку, чтобы покурить со своим земляком-Куликом.
— Морпехи под Григорьевкой высадились.
— Где?
— Григорьевка. Восточный сектор. Десант. Корабли с моря, штурмовая бригада, две дивизии румынские разбили. Слыхали?
— Не слыхали.
— А наши их в три кольца. Преследуют.
— Молодцы мужики.
Связной убежал. Кулик повернулся ко мне.
— Десант, — улыбнулся он. — Понял теперь?
— Понял.
— Вот ради чего мы тут поле мерили.
— Ага.
К вечеру слух разошелся по батальону. Морпехи десантировались. Большая операция. Две румынские дивизии разбиты. Кто-то уже добавил, что пятнадцать тысяч пленных, кто-то — что тридцать. Цифры росли с каждым повтором, но факт оставался. Десант был. И он удался. Отчасти — потому что мы здесь выполнили свою маленькую часть.
Победа воодушевила бойцов — на фоне тревожных новостей с других фронтов и общей усталости она была очень нам нужна.
Вечером Кравченко вызвал меня в землянку.
Он сидел один. Перед ним — бумаги, чернильница и подаренная ручка.
— Сидорин.
— Я.
— Твои предложения оказались на удивление результативными.
— Все работали, товарищ лейтенант. И планировали — тоже вместе.
Он усмехнулся:
— Товарищ политрук бы оценил. И я — ценю. Представляю тебя к младшему сержанту. Через три дня подпишут.
— Служу Советскому Союзу, — козырнул я.
— Хорошо служишь. Свободен.
Отделение ждало своего командира в землянки. В руках — котелки, а них…
— Это че, тушенка? — офигел я.