Шаги по ходу сообщения — не тяжёлые, ровные. Я поднял голову. Подошёл человек в форме без знаков различия — синие петлицы голубоватого оттенка, выглажены. Сапоги чищены до блеска. Лицо — худое, гладко выбритое, серые глаза без выражения. Лет тридцать пять.
— Сидорин?
— Так точно.
— Капитан Рудько. Пять минут.
— Так точно, товарищ капитан.
Я отложил пистолет, встал. Рудько кивнул в сторону:
— Отойдём.
Мы отошли за нашу землянку. Никого. Рудько сел на бревно, не глядя на меня. Я остался стоять, потому что приказа садиться не было.
— Сидорин. Документы вчера принёс ты?
— Так точно.
— Расскажи коротко: где, когда, как нашёл?
Я рассказал. Не отступая от того, что было: ночная разведка, наткнулись на убитых, сняли всё, что было, принесли. Рудько слушал, не перебивая. Когда я кончил, он молчал ещё секунд десять.
— Сидорин. Этот — Гордиенко Микола — тебе раньше где-то встречался?
— Никак нет.
— В разговорах с кем-либо упоминался?
— Никак нет.
— А название «Буковинский курень»?
— От Калюжного впервые услышал.
— Кто такой Калюжный?
— Так точно. Мичман флотский, в моём отделении.
— Что он рассказывал?
Я повторил, что Калюжный сказал: ОУН, Буковинский курень, переводчики и связные, идут с румынами.
— И всё?
— Всё.
Рудько помолчал. Потом достал из кармана небольшую тетрадку и начал записывать:.
— Сидорин. Что я сейчас скажу — запомни. И передай Калюжному, если найдёшь нужным. Имя Гордиенко — забудь. То есть — помни внутри, но в разговорах не упоминай. Если услышишь, что кто-то называет имя — доложи мне. Через ротного. Понял?
— Понял.
— Если увидишь на каком-нибудь документе или плакате — тоже доложи.
— Слушаюсь.
— Этот человек, — Рудько закрыл тетрадь, посмотрел на меня прямо. — Очень интересный персонаж. Командир сотни в курене — это уровень нашего комбата. И он лично писал инструкции. Видимо, грамотный, образованный.
— Угу.
— А ты, Сидорин, я слышал, тоже грамотный. Читаешь.
— Так не зря Родина ликбезы столько лет проводила и строила лучшую в мире систему образования, товарищ капитан, — ответил я. — Ни одного неграмотного во взводе.
Посмотрев на меня и помолчав, Рудько спросил:
— Детдомовский?
— Так точно, товарищ капитан.
— Что читал в детдоме?
Докопался, блин.
— Да что попадалось, товарищ капитан. Классика, конечно. Про Чапаева, про Революцию…
— Хорошее чтение, — Рудько еле заметно улыбнулся. — Чапаев тебе как, нравится?
— Нравится.
— А Дзержинский?
— Очень, товарищ капитан.
Я отвечал коротко, без иронии. Понимая, что Рудько меня прощупывает. Не сильно, осторожно — но прощупывает. Любой ответ может быть отчётом для какого-нибудь будущего разговора.
— Хорошо, Сидорин. — Рудько встал. — Спасибо за работу.
— Служу Советскому Союзу.
— Будут вопросы — вызову через ротного.
— Так точно, товарищ капитан.
Он пошёл по ходу сообщения. Не торопясь, ровно. Шаги затихли. Постояв еще минуту, я опустился на бревно и выдохнул. В этот раз пронесло, и не факт, что будут другие «разы», но все равно тревожно. Занятный факт — быть смелым на войне мне гораздо легче, чем быть смелым в разговоре с как бы своим спецслужбистом.
Я вернулся к землянке. Калюжный сидел там и лузгал семечки из мешочка.
— Ну?
— Особист приходил.
— А.
Он не спрашивал больше. Я сел рядом.
— Петь.
— М?
— Бандеровцев увидим ещё.
— Угу. Не сомневайся.
— Чего раньше не говорил про них?
— Та я ж не знал, шо они тут. У меня под Очаковом таких не было, и в Севастополе не слыхал.
— А вообще откуда знал?
— В Севастополе казак один с Кубани служил, рассказывал про их. Он по украинским газетам читал, в Польше до войны такие издавались. Знал, шо организация. Что они с немцами связались — не знал, пока не услышал в августе тут.
— А чего мне раньше не сказал?
— А чего тебе говорить? Тебя оно касалось до этой ночи?
— Не касалось.
— Ну вот.
Логично.
— Петь.
— М?
— А если они тут, с румынами — значит, могут уже в Одессу через нас идти?
— Могут. Не одни они, конечно. С немцами тоже придут. Тут стой — оборона держится, что может, столько и держится. А потом, если уйдём — они в город войдут.
— И в Одессе будут.
— И в Одессе. Долго будут.
Я смотрел на закат за линией наших позиций. Закат был розовый, с прожилками тёмно-синего — осень. Уже не такой, как в августе.
— Васько.
— М?
— Тебя это лично трогает чего-то?